Дверь в мою комнату была закрыта, но я слышал мягкие, влажные шаги. Она ходила по коридору, туда-сюда, туда-сюда, и каждый шаг отдавался в моей груди тянущим, мучительным страхом.
— Впусти меня, любимый…
Теперь она говорила прямо из-за двери, и голос её дрожал от страсти.
— Я не сделаю тебе больно, обещаю. Только один поцелуй. Я вся твоя. Слышишь? Вся. Я хочу тебя так, как не хотела никого. Даже мужа своего так не хотела. Впусти…
Я дёрнулся, поставив ноги на пол, собираясь встать, но усилием воли сдержался, оставшись на прежнем месте, застыв неподвижно.
«Боже», — подумалось мне.
Ручка двери задрожала. Кто-то надавил на неё с той стороны, неспешно, нежно, будто пробуя. Я увидел, как она поворачивается, и похолодел: я точно помнил, что запер дверь на щеколду перед сном. Но щеколда сейчас отодвигалась. Медленно, как во сне, она выползла из паза.
Дверь чуть приоткрылась, и в щели показались мокрые белые пальцы. С них капала на пол вода. Кап, кап, кап.
— Иди сюда… Согрей меня, милый. Иди… Я вся горю от страсти.
И тут что-то произошло. Крестик на моей груди внезапно потеплел, потом стал горячим, почти обжигающим. Я почувствовал лёгкую вспышку тепла, которая пробежала от груди к плечам, к макушке, к кончикам пальцев. Воздух в комнате будто бы уплотнился, став тягучим.
Пальцы на дверной ручке напряглись. Марина попыталась войти, и вдруг отдёрнула руку, будто обжегшись о раскалённый металл. Дверь захлопнулась сама собой.
С той стороны раздался звук, от которого у меня кровь застыла в жилах. Шипение. Долгое, злобное, утробное шипение, какое издаёт растревоженная гадюка. А потом голос, но теперь в нём не было ни капли страсти. Только холод, злоба и что-то нечеловеческое.
— Носи-носи, — прошипела она, и голос её упал до едва слышного шёпота. — Снимешь. Когда-нибудь снимешь. Хоть на минуточку. А я рядом окажусь. Я терпеливая, я дождусь. Жди и ты.
Шаги удалились к входной двери, и в доме снова наступила тишина. Только на полу в коридоре, когда я утром вышел, темнела лужа мутной воды, пахнущей тиной и дохлой рыбой.
Я вернулся в город, к себе в квартиру буквально на следующий день. Ощущение тревоги немного отступило, но я всё ещё чувствовал на шее холодное прикосновение крестика и помнил бабушкины слова.
Я больше не ездил в ту деревню на Ивана Купала. Да и на озеро то, даже днём, больше не ходил. Кто знает, что или кто ждёт там, в тёмной воде, под покровом ночи. Бабушка говорила, что мавки могут ждать годами. И я почему-то ей верил.
Спустя недели страх понемногу отступил, но не исчез до конца. Он затаился где-то на дне сознания, как осадок в мутной воде. Я стал замечать, что всматриваюсь в лица прохожих. В метро, на эскалаторе, в очереди, и мой взгляд сам собой выхватывал из толпы светловолосых девушек. Скользил по ним, ища знакомые черты. Высокие скулы, бледная кожа, светлые глаза. Сердце пропускало удар каждый раз, когда кто-то из них поворачивал голову в мою сторону. Но это всегда были чужие лица. Не она.
С коллегами было ещё хуже. Оля из бухгалтерии однажды улыбнулась мне, и я вздрогнул. Мне почудился в её улыбке тот самый изгиб губ. Алина из отдела продаж поправила волосы влажными после дождя пальцами, и я на несколько секунд потерял дар речи, видя перед собой не коллегу, а ту, озёрную. Я стал избегать женщин, но при этом не мог перестать в них всматриваться.
А самое страшное я осознал бессонной ночью, глядя в потолок и сжимая в кулаке тёплый крестик. Я боюсь её. Боюсь до дрожи, до ледяного пота. Но где-то там, в глубине, под слоями ужаса и отвращения, я хочу её увидеть вновь. Хочу почувствовать вкус её губ, услышать этот интимный шёпот.
Да, я прекрасно помню каждое слово, что она прошептала мне через дверь: «Снимешь. Когда-нибудь снимешь. Хоть на минуточку. А я рядом окажусь. Я терпеливая, я дождусь. Жди и ты».
И самое чудовищное, я действительно жду. Каждый вечер, засыпая, я прислушиваюсь к звукам в квартире. И сам не знаю, чего боюсь больше, услышать мокрые шаги в коридоре, или не услышать их никогда.