ношения к герою поэмы он не имеет), отец считал искажением имени Беов [ ]
(‘Ячмень’) – оно встречается в генеалогиях (стр. 92).
«На мой взгляд, чрезвычайно вероятно, [писал он], что имя “Беовульф” на са-
мом деле имеет отношение только к истории юноши-медведя (т.е. Беовульфа-
гаута); и что имя это сказочное, на самом деле “кеннинг” медведя – ‘Пчелиный волк’, то есть ‘грабящий мед’. Очень непохоже, чтобы такое имя могло быть перенесено в род Скильдингов самим поэтом или в то время, когда истории и легенды, составляющие основную ткань поэмы, еще бытовали независимо от нее. Я полагаю, что Беов превратился в Беовульфа гораздо позже, нежели при жизни поэта, уже в процессе переписывания, либо намеренно (и неудачно), либо же случайно и по ошибке».
В другом месте он писал:
«Исчерпывающего и вполне убедительного объяснения особенностей введе-
ния, естественно, так и не было дано. Вот то, что представляется мне наиболее вероятной точкой зрения.
– поэтический текст, который не задумывался как исторический.
Он был написан для того, чтобы занять свое нынешнее место, и основной его задачей было восславить Скильда и его род и таким образом придать глубину фону, на котором разворачивается борьба Гренделя и Беовульфа. Таким обра-
зом, выбор чудесной легенды,
УТРАЧЕННЫЙ ПУТЬ 95
а не просто династического предания, вполне оправдан. То, что наш автор опирался в первую очередь на смешанную форму: Беов [ ] < Скильд [ ]
< Скеаф [ ] [встречающуюся в генеалогиях, см. стр. 92], доказывается тем, что он сохранил патронимическое Скевинг [ ]. Этот титул, безусловно, не имеет особого смысла в данной версии и наверняка не появился бы, если бы поэт на самом деле взял за основу историю, в которой именно Скильд прибыл в ладье; в то время как отдельные моменты в его повествовании (маленький сирый мальчик) отчетливо принадлежат к легендам о Снопе-Ячмене.
Почему же тогда он сделал ребенком в ладье именно Скильда? – вероятно, это его собственная идея: нигде больше она не встречается. Вот несколько возможных причин: (а) Всю притягательность и весь блеск поэт вкладывал в Скильда и в имя Скильдингов. ( ) Отплытие за море – морское погребение –уже ассоциировалось в древних поэмах и преданиях с северными вождями и, возможно, уже с именем Скильда. Если один и тот же герой прибывает в ладье и отплывает в ладье, это добавляет повествованию и мощи, и многозначности.
Контраст с одиноким прибытием также подчеркивает (эксплицитно), каких высот Скильд сумел достичь впоследствии. (с) Относительно происхождения данов могли все еще существовать более древние и даже более таинственные предания: легенда об Инге, который прибыл по волнам и отбыл тем же путем [см. . 305]. Скильд нашего поэта как бы заменил собою Инга.
По происхождению Сноп и Ячмень были, в конечном счете, всего лишь примитивными легендами, особым великолепием не отличающимися. Однако здесь их легенда перекликается с героическими северными преданиями, восхо-
дящими к далекому прошлому, к тому, что филологи называют общегерман-
ской эпохой, и в то же время соприкасается с воинской доблестью Дома Щита.
Таким образом поэту удается облечь владык золотого Оленьего чертога славой и тайной, более архаической и простой, но едва ли менее величественной, не-
жели та, что осияла короля Камелота, Артура сына Утера. Наш поэт поступает так все время: не он ли возвысил среди великих героев юношу-медведя из ста-
рой сказки, который в его поэме становится Беовульфом, последним королем гаутов?».
Я привожу последнюю цитату из лекций отца на эту тему, где, обсуждая заверша-
ющие строки введения, он писал о:
«…Предположении – ведь это не более чем предположение; поэт ничего не говорит напрямую, и, возможно, эта идея не полностью сформировалась в его мыслях, – что Скильд вернулся в ту таинственную землю, откуда он прибыл.
Он явился из Неведомого за Великим морем и возвратился туда же: вторже-
ние волшебства в историю, которое, тем не менее, оставило после себя вполне реальные исторические последствия: новую Данию и наследников Скильда в Скеделанде. Видимо, именно так поэт это воспринимал.
В последних строках – “Люди не знают доподлинно, в каких гаванях с этой ладьи сняли ее груз” – мы улавливаем эхо “настроения” языческих времен, когда практиковались ладейные погребения. Настроение, в котором вряд ли возмож-
но отделить символизм (то, что мы назвали бы ритуалом) отплытия через море, 69УТРАЧЕННЫЙ ПУТЬ
дальний берег которого неизвестен, от существующих верований в волшеб-
ную страну или иной мир, расположенный “за морем”, – при этом ни тот, ни другой из этих элементов или мотивов нельзя описать словами “осознанный символизм” или “подлинная вера”. Это было [[[33], исполненное сомнения и тьмы».