Г е л ь м у т. Ты видел фюрера… так близко… ты говорил с ним?
Т е о. Да ну его… врет… Заливает.
Р е й н г о л ь д. Я вру? Заливаю? (Достал фотографию из внутреннего кармана.) Смотрите. Вот фюрер. Это — мой дедушка. А это — я!
Г е л ь м у т (рассматривает фотографию). Извини…
Р е й н г о л ь д. То, что я предлагаю, никакая не трусость. Это военная хитрость. Вроде Троянского коня.
Т е о. Все равно, юбку я не надену.
Г е л ь м у т. Мы никого не обманем, Ренни. Первый же русский патруль расстреляет нас. Тео, открой ящик, взгляни, что за консервы притащил Ренни.
Р е й н г о л ь д. Там написано — тушеное мясо с картофелем. Боюсь только, что от консервов еще больше пить захочется.
Т е о. Эти консервы упакованы так, будто там слитки золота. (Оторвал верхнюю доску.)
Г е л ь м у т. Ну что там?
Т е о (Рейнгольду). Где ты взял этот ящик?
Р е й н г о л ь д. В подвале под магазином.
Г е л ь м у т. Что там, в ящике?
Т е о. Взрывчатка.
Г е л ь м у т. Взрывчатка?
Т е о. Да.
Г е л ь м у т (Рейнгольду). Спасибо за угощение!
Т е о. Вот проклятье. Только раздразнил. И так жрать хочется!
А н д р е й. Сдавайтесь, ребята. Отведу вас на кухню… там вас накормят, дадут чаю… кухня рядом, во дворе.
Т е о. Если тебя еще не прикончили, это не значит, что ты можешь распускать свой язык.
Г е л ь м у т. Слушай, Тео, может быть, попробуешь все-таки наладить этот старый приемник?
Т е о. Боюсь, ничего не выйдет.
Г е л ь м у т. Хорошо бы узнать, что там, наверху, творится… Если армия Венка уже перешла в наступление и ведет бои в городе…
Р е й н г о л ь д. Вполне возможно. На войне все бывает. В сорок первом году русские защищали Москву, а теперь они, пожалуйста, — хоп! — и в Берлине.
Г е л ь м у т (с угрозой). Что ты хочешь этим сказать?
Р е й н г о л ь д. Ничего не хочу сказать. Просто все может перемениться, и мы с тобой — хоп! — и окажемся в Москве.
А н д р е й. Вы можете оказаться в Москве быстрее, чем вы думаете.
Р е й н г о л ь д. Что он сказал? Что он такое говорит?!
А н д р е й. У нас есть такой обычай. Показывать Москву военнопленным. Выстраивают их в колонну и водят по улицам.
Г е л ь м у т. Немцы не сдаются в плен. Сдаются только предатели.
А н д р е й. И все равно вам придется сдаваться. Не мне, так другим.
Г е л ь м у т. Ты не дождешься этого. Мы лучше погибнем, но не сдадимся. И запомни: если на нас нападут, первая пуля — тебе.
Гимнастический зал.
Л и ф а н о в, Б а р а б а н о в и Т а м а р а.
Л и ф а н о в (в бреду). Товарищ генерал, товарищ генерал!
Т а м а р а. Лежите, товарищ лейтенант, нельзя вам подниматься.
Л и ф а н о в. Товарищ генерал, прикажите артиллеристам прекратить огонь! Там, в овраге, Андрюшка… Гаубицы Подтосина бьют по оврагу… Андрюшка… которого я в Стрельне подобрал… (Затих.)
Т а м а р а (удерживая Лифанова). Тише, лейтенант, спокойнее…
В о е н в р а ч (входит). Ну, Барабанов, кричи «ура».
Б а р а б а н о в. Мы свое откричали, товарищ майор. А в чем дело?
В о е н в р а ч. Немцы прислали парламентеров. Гитлер покончил с собой. Согласны капитулировать.
Б а р а б а н о в. Сдаются, что ли?
В о е н в р а ч. Сдаются.
Т а м а р а. Неужели… конец… войне?
Б а р а б а н о в. Эх, мать честна, курица лесна, поперек дороги лежит сосна!.. Нет, ты скажи, как человек устроен. Я всю войну думал — дожить до победы, а там и помирать можно. А сейчас думаю — нет, шалишь, самое время жить!
Л и ф а н о в (в бреду). Товарищ генерал, прикажите артиллеристам прекратить огонь!
В о е н в р а ч. Лейтенанта в операционную! Барабанов, позови санитаров.
Б а р а б а н о в уходит.
Т а м а р а. Что с вами, Вера Алексеевна? Радоваться надо, а вы…
В о е н в р а ч. Я радуюсь, Тамарочка.
Т а м а р а. О сыне думаете?
В о е н в р а ч (кивнула головой). О сыне… не стану врать, Тамарочка, думаю… Всю войну думаю. Я себе крепко в голову вколотила, что он жив… только найти меня не может. По ночам во сне все время его мальчишкой вижу. На качелях качается, высоко-высоко взлетает, мне все кажется, что перевернется… упадет. Просыпаюсь и думаю — погиб мой Сережа, нет его. Я когда в кино смотрю — самолет падает… сердце у меня замирает — в каждом мой Сережка видится.