Утренние поезда

— Не уберегла, — смутилась Тася.

— Он погиб?

— Его похитили.

— Жаль. Простите, я не представился. Прапорщик Казанков. — Слегка поклонившись, он обратился к Смелкову: — Насколько я знаю, ваша экспедиция преследует чисто научные цели… и мне, вероятно, не следует подозревать вас?..

— Разумеется, прапорщик. Я и мои сотрудники заняты геологическими поисками.

Арсен и Куманин стояли чуть в стороне, возле палатки.

— Руки чешутся… из винта… вдарить по белякам, — шепнул Куманин.

— Возьмите себя в руки, товарищ Куманин, — тихо сказал Арсен. — Когда надо будет вдарить, за нами дело не станет.

— Мы заблудились, — простодушно сказал Казанков. — Взяли правее, чтобы сократить путь, и вот… заблудились.

— Заночуйте у нас, — сказал Смелков, — а с утра отправитесь…

— Спасибо за гостеприимство, — сказал Казанков и подошел к своим спутникам.

— Ваше благородие, — тихо сказал Казанкову один из них, — люди эти… от большевиков присланы… поприжать бы их надо… а кого следует, и в расход вывести.

— А что дурного эти люди вам сделали, Калганов? Они ищут полезные ископаемые…

— Для большевиков, — буркнул Калганов.

— Там будет видно, для кого, — сказал Казанков.

— Молоды вы еще, ваше благородие, — снова буркнул Калганов. — Больно доверчивы.

Куманин приглядывался к ним.

— Заблудились… Маскируются. Небось разведчики…

— Нет, — сказал Арсен. — Полагаю, что связные… с донесением или с приказом.

Куманин поглядел на Казанкова, на его сумку, висящую на боку.

Вечером у костра сидели трое — Тася, Зимин и Казанков. Чуть в стороне Арсен и Куманин пили горячий чай из жестяных кружек, изредка поглядывая то на Казанкова, то на солдат, купавших в реке своих лошадей.

— Счастливые вы люди, — говорил Казанков, улыбаясь по-детски доверчиво. — Среди всей этой сумятицы, ненависти, раздора занимаетесь по-настоящему полезным делом. Боже мой, как я хотел стать врачом… Но… семейная традиция оказалась сильней. Я из потомственной семьи военных.

Он достал из полевой сумки несколько фотографий. Куманин заметил в сумке большой белый конверт с сургучными печатями.

Казанков показывал Тасе фотографии.

— Это мама, отец, братья, сестренка, дед…

Все мужчины были в военной форме.

На другом снимке Казанков на гитаре аккомпанировал братьям, которые пели.

— В Гатчине, на даче… перед самой войной, — вздохнул Казанков и негромко запел:

«Я вам пишу, случайно, право,
Не знаю как и для чего.
Я потерял уж это право,
И что скажу вам?.. — ничего…»

Тася слушала Казанкова, слушала песню из ее собственного недавнего и уже такого далекого прошлого и тихонько подпевала:

«Что помню вас? Но, боже правый,
Вы это знаете давно;
И вам, конечно, все равно».

Куманин отошел в сторону и скрылся за палаткой. Арсен взглянул ему вслед и снова, не отрываясь, задумчиво стал глядеть на сидящих у костра.

«Безумно ждать любви заочной, —

пели Казанков и Тася, —

«В наш век все чувства лишь на срок.
Но я вас помню, да — и точно
Я вас забыть никак не мог…»

Куманин тихонько окликнул Арсена, и тот, поднявшись из-за стола, направился к нему. Куманин протянул ему пакет с сургучной печатью. Арсен аккуратно, лезвием ножа вскрыл пакет.

«С людьми сближаясь осторожно, —

доносилось от костра, —

Забыл я пыл былых проказ,
Любовь, поэзию, но вас…
Но вас забыть мне было невозможно…»

Арсен достал из конверта тонкий листок бумаги с машинописным текстом, внимательно прочел.

— Благодарю вас, товарищ Куманин. Отменяю пятнадцать суток гауптвахты.

— Двадцать пять, — подсказал Куманин.

— Хорошо, — улыбнулся Арсен. — Отменяю все двадцать пять.

Едва взошло солнце, Казанков со своими спутниками покинули лагерь экспедиции.

Митька уже сидел на лошади, когда Зимин и Смелков вышли из палатки.

— Что происходит, Арсен Гургенович? — спросил Смелков. — Куда вы отправляете Митю?

— Я посылаю его к Федякину, отряду которого угрожает опасность.

— А что это за бумага? — спросил Смелков, заметив в руках у Митьки листок.

— Копия приказа генерала Горского об окружении и уничтожении отряда Федякина, — спокойно ответил Арсен.