Вдвоем, верхом на Агате, во двор Субботы въехали Силантий и Харитон. Силантий в разорванной рубахе сидел впереди, а сзади, держась за седло, с повязкой на глазу, трясся Харитон. Силантий и Харитон, кряхтя, сползли с лошади и побежали к Субботе.
— Мое золотишко ищешь! — услышал Суббота за спиной голос Силантия.
Силантий шел на него с вилами.
— Где зарыл? Покажь!
— Отойди, Силантий. — Суббота замахнулся лопатой и крикнул Харитону: — Ты, что ли, насвистал, вошь вонючая?!
— Ироды окаянные! — в сердцах сказала Марфа и, повернувшись, пошла со двора.
Силантий и Суббота кинулись друг на друга и, сцепившись, упали на покрытую пеплом землю.
А тем временем Харитон подхватил лопату и стал быстро копать в том месте, где начал копать Суббота.
Тася шла, не разбирая пути, туда, где, как ей казалось, она найдет отца. Обессиленная, она опустилась на землю и, когда подняла глаза, увидела бегущего к ней Зимина.
— Кирилл?! — чуть слышно произнесла она. — Скажи мне, это неправда… Папа… он жив?
Зимин покачал головой.
— Тася, я прошел через все, — говорил Зимин. — Через несправедливость, унижения, каторгу, через смерть — ты знаешь. У меня никого, кроме тебя, нет.
Тася, казалось, не слушала его.
— Выслушай меня. Я не хочу от тебя ничего скрывать… Я пошел с вами не для того, чтобы искать золото для большевиков или для призрачной России, как твой отец. России нет. Кончилась Россия.
— Что ты говоришь, Кирилл?..
— Я знаю, что такое золото! Я знаю его власть. Многим оно стоило жизни. Твоему отцу тоже. Никто теперь не знает, где оно. Только мы. И оно наше… Наше! — торопливо говорил Зимин.
Тася смотрела на него широко раскрытыми глазами — казалось, она не понимает его слов.
— Тася! Твой отец перед смертью благословил нас, — сказал Зимин тихо и внятно, глядя ей в глаза.
— Отец! — вскочила Тася. — Нет! Он жив, жив! Я найду его! — И она бросилась бежать.
Невдалеке, в той стороне, куда побежала Тася, раздался взрыв. Зимин в отчаянии закрыл глаза.
Куманин и Митька вошли в полуразрушенную церковь на погосте. Огляделись.
— Вторая икона слева, — сказал Митька.
Куманин подошел к иконе Георгия Победоносца.
— Где ж тут, а? — Он пошарил, и вдруг икона приоткрылась. В углублении лежала тетрадь Смелкова и карта.
Возле дома Дуни стояли две оседланные лошади. На чердаке Куманин вытащил из старого сундучка «Бычью голову», завернутую в рваную тряпку.
Митька взял в руки самородок.
— Вот она какая, «Бычья голова», — сказал он. — Неужто в Петроград повезем?
Куманин задумался.
— Не, больно тяжела. Да и опасно — убьют.
— Спрячем, — предложил Митька. — Место есть надежное.
Куманин и Митька сидели на конях.
— Тетрадка инженерская… где? — спросил Куманин.
Митька показал на грудь.
— Здесь.
Он нагнулся и обнял мать. Дуня улыбнулась ему, и оба всадника тронули лошадей. Дуня долго смотрела им вслед.
1974 г.
И. Кузнецов
ЗОЛОТАЯ РЕЧКА
Улицы Петрограда выглядели непривычно пустынными. Промелькнет и скроется в подъезде одинокая фигура прохожего, простучит полупустой трамвай с двумя-тремя пассажирами, размеренно, тяжелым шагом прошествует красноармейский патруль…
Шел май тысяча девятьсот девятнадцатого года.
По влажной после дождя набережной Невы шли двое: паренек лет пятнадцати и коренастый, давно небритый красноармеец, с винтовкой за плечом, в потертой, кое-где прожженной шинели: Митька Ольшевец и Куманин.
У темно-серого дворцового вида здания с многоколонным парадным ходом они остановились. Над резной дверью еще виднелся след от двуглавого орла, а сбоку, на железной вывеске, стояла надпись: «Геологическое управление Совета Народных Комиссаров РСФСР».
Кабинет начальника геологического управления выглядел, как и большинство подобных учреждений в городе, носившем когда-то имя Санкт-Петербурга: пузатые секретеры с множеством ящичков, стулья и столы с золочеными гнутыми ножками, камин с амурами и узорной решеткой. Только портрет Ленина, чугунная печка с трубой, выходящей в форточку, да сам хозяин в кожаной куртке, одетой поверх косоворотки, нарушали привычный вид этого дворцового помещения.
Когда Куманин и Митька вошли в кабинет, Волжин застегивал ремень с подвешенным к нему парабеллумом. Заметив вошедших, он некоторое время приглядывался к ним с недоумением, пока не узнал Куманина.