Зимин брезгливо поморщился.
Парень все с той же раздражающей Зимина ухмылкой подошел к нему и завязал глаза черным в белую крапинку платком, туго стянув узел на затылке.
Воскресные базары в Балабинске, еще пару лет назад захудалые и малолюдные, снова обрели свою шумную и в чем-то праздничную атмосферу. Здесь, как «в мирное время», окрестный люд мог купить и продать все, что нужно хозяйственному мужику, охотнику, городскому жителю. За деревянными рядами, где продавалась разная снедь, в загоне, отделенном невысоким забором, торговали коровами, козами, домашней птицей, лошадьми. А дальше, на зеленом лугу, располагался детский рай — торговали с лотка нехитрыми базарными сладостями; из-за пестрой ширмы высовывался и выкрикивал что-то неразборчивое Петрушка в красном колпаке с бубенчиком, избивая палкой белого генерала.
Федякин и двое милиционеров, те, что накануне упустили Зимина, шли по базару, разглядывая телеги приезжих.
Шедший впереди милиционер остановился возле одной из телег с задранными оглоблями, у которой распряженная лошадь жевала сено.
— Не, — покачал головой второй милиционер. — У той рессоры зеленые были. Да и полок пошире.
Внезапно все — и продавцы и покупатели, — как по команде, подняли головы. Над базаром летел аэроплан. Он летел невысоко, и легко можно было разглядеть летчика в шлеме и очках, с размаху бросившего вниз пачку листовок. Листовки рассыпались в воздухе и еще не успели упасть на землю, как мальчишки, да и не только мальчишки, бросились их ловить. На серой оберточной бумаге крупными квадратными буквами было написано: «Вступайте в Общество друзей Воздушного флота».
Федякин повертел в руках листовку и, увидев рядом завистливые детские глазенки, сунул ее какому-то пацану.
Мимо него, ведя за поводья двух лошадей, прошел долговязый официант из «Парадиза».
— Зуев! — окликнул его Федякин.
— Ну! — обернулся официант.
— Ты что, извозом решил заняться? На что тебе лошади?
— Да я не себе… Приятелю… — ответил официант неуверенно, приподнял картуз и пошел дальше.
Федякин подозрительно поглядел ему вслед и снова занялся поисками телеги, на которой похитили Зимина.
Управление строительства узкоколейной железной дороги Балабинск — Красная падь помещалось в старом купеческом особняке, сложенном из черных от времени, внушительной толщины бревен. У крыльца, украшенного хитроумной резьбой, стояло человек двадцать, по виду не городских — кто в сапогах, кто в лаптях, кто с сундучком, а кто и с туго набитым сидором. У многих в руках и за плечами пилы и топоры в чехлах — легко узнать людей, не впервые отправляющихся на заработки.
Здесь же покуривал, ожидая выхода начальства, и Алексей Куманин, отличавшийся своей хотя и не бросающейся в глаза, но все же городской внешностью — фанерный чемоданчик, кожаная фуражка, прорезиненный плащ-макинтош. Он стоял, прислушивался к разговору, который вели несколько человек, сидевших на бревнах. Все они с интересом слушали Харитона, сидевшего на запряженной телеге. Лошадь с мешком на морде лениво хрупала овес.
— Дарью эту и при жизни в глаза никто не видел, какая она есть. Потому как умела разные обличил принимать. То казачкой прикинется, то китайцем-хунхузом, а то и вовсе нечеловеческий вид примет, — рассказывал Харитон.
— Это как же так — нечеловеческий? — спросил худощавый мужичонка с реденькой, будто выщипанной бородкой.
— А так вот: хошь тебе в лису превратится, хошь пнем прикинется. Потому как не баба крещеная, проще сказать — ведьма, — рассказчик на всякий случай перекрестился.
— Ладно врать-то, — засмеялся невысокий веснушчатый паренек в длинной, не по росту косоворотке.
— Ты, Кешка, не смейся. Потому хоть и говорят, будто она померла, да это одна видимость. Она и сейчас Ардыбаш стережет, только обличье поменяла — татарином прикинулась. И места, где золото ее лежит, заклятью предала. Кто ногой туда ступнет — или в болоте утопнет, или от голоду изойдет, а то и вовсе ума решится. Из Питера люди добрались до ее золота — все, как один, погибли.
— Ужели все? — удивился худощавый мужичонка.
— Все! — решительно заявил Харитон. — И дорогу эту не к добру через Ардыбаш тянут. Не допустит Дарья до Ардыбаша…
— Будет пугать-то! — уже без смеха оборвал его Кешка. — Народу глупостями мозги забиваешь, против строительства агитируешь!
Он поднялся с бревен и направился к крыльцу.
— Так, говоришь, татарское обличье приняла Дарья? — спросил, свертывая цигарку, Куманин.
— А вот и приняла!