В ярангу заглянул кто-то из каюров:
— Упряжки готовы!
— Возьми и привяжи к нартам эти мешки, — приказал Маклярен.
Уже после неудачного нападения на Усть-Белую американские коммерсанты поняли, что поставили не на ту лошадку. Но отрезвление приходит не сразу. И только после того, как они убедились, что Черепахин больше не ищет схваток с комитетчиками, даже не помышляет об освобождении Марково и Усть-Белой, а занялся грабежом стойбищ, чем вызвал недовольство оленеводов и охотников, они решили с ним расстаться.
Аренкау по-прежнему курил. Он сидел, не меняя позы. Черепахин упавшим голосом спросил:
— Куда же вы едете?
— На факторию Свенсона, в Усть-Чаун, — сообщил Маклярен.
— Это же безумие, — не удержался от удивления Черепахин. — Туда почти четыреста верст.
Маклярен молча взял со штабеля мешков свой винчестер, проверил, есть ли в магазине патроны. То же самое сделала и Микаэла.
— Прощайте, мистер Черепахин, — Маклярен протянул руку. — Не обижайтесь на нас. Каждый торгует по своей цене, как ему выгодно.
Микаэла вышла не прощаясь. В ярангу доносились голоса людей, нетерпеливое повизгивание собак. Маклярен осмотрелся, проверяя, не забыли ли они чего, встретился глазами с Аренкау. Тот встал и направился к выходу. Маклярен последовал за ним.
Черепахин остался один. Провожать американцев он не вышел. Ему было жутко. Когда раздались крики каюров и снег взвизгнул под полозьями нарт, Черепахин длинно выругался. Потом он бросился к своим вещам, достал фляжку и, с лихорадочной торопливостью отвинтив пробку, припал к горлышку. Озлобление не проходило. Оставив фляжку, он прошептал:
— Я им покажу еще, кто такой Черепахин!
В ярангу вошел Парфентьев, поскреб свою редкую бородку, исподлобья посмотрел на Черепахина:
— Убегли американцы…
— Ну и черт с ними! — Черепахин неожиданно расхохотался. Смех — нервный, неудержимый — душил его. Парфентьев с удивлением и испугом смотрел на Черепахина.
Вернулся Аренкау. Торговец был уверен, что застанет Черепахина в отчаянии, а он смеялся, точно был очень доволен, что от него уехали американцы. Аренкау решил — раз Черепахин смеется, значит, он сильный, он уверен в себе. Значит, и Аренкау может быть спокоен, и напрасно в его сердце закралась тревога, вызванная отъездом американцев. Черепахин как будто догадался, о чем думал Аренкау. Он, все еще взрываясь короткими приступами смеха, подошел к Аренкау, хлопнул его по плечу:
— Теперь мы с тобой вдвоем, Аренкау, будем властвовать здесь! Богаче станем! Все теперь будет, твое и мое! Твое и мое!
Аренкау закивал. Он не хотел ссориться с Черепахиным, но с отъездом американцев подумывал, что Черепахину лучше покинуть его стойбище. Нехорошие среди оленеводов и охотников идут разговоры о Черепахине. Зачем он разграбил соседнее стойбище? Сколько поубивал людей! Правда, большая часть добра попала к нему, Аренкау, но, лучше бы Черепахин напал на Марково и наказал тех, кто забрал его товары. Вспомнились Аренкау и свои обиды на Марковский Совет.
— Надо в Марково бежать! Надо Чекмарева стрелять! — сказал он.
— Побежим! — весело откликнулся Черепахин. Спирт оказывал свое действие. И сейчас Черепахину казалось, что отъезд американцев только развязал ему руки. Теперь он может действовать более решительно. Прежде всего он ворвется в Марково и никому не даст, пощады!
Приподнятое веселое настроение Черепахина передалось Аренкау, Парфентьеву и другим его соучастникам. В яранге Аренкау началось пиршество. Черепахин приказал не жалеть спирта и еды. Скоро все перепились. Разморенный теплом и выпивкой, Черепахин уснул возле очага. Разбудил его Парфентьев. Был уже вечер. В яранге стоял густой храп спящих людей. В очаге еще горел небольшой огонь. Черепахин приподнялся, сел:
— Что такое?
Он еще плохо соображал. Голова гудела и горела. Мучительная боль стискивала ее тугим обручем. Во рту было сухо, и одеревенелый язык едва шевелился.
— Воды, — попросил он.
Парфентьев сунул ему кружку. Жадно схватив ее обеими руками, Черепахин припал к краю и стал пить большими глотками. Сразу же стало легче. Отдуваясь, Черепахин недовольно спросил:
— Чего разбудил?
— Беда пришла!
— Что? Какая беда? — Черепахин зевнул. Ему отчаянно хотелось спать. — Никакой беды нет!