В сущности, Катенька была доброй женщиной, способной на сочувствие людскому горю, но доброта эта была какая-то неровная, безалаберная, и люди инстинктивно угадывали, что главное в ней — любовь к себе. «В свое чрево живет, гладкая», — говорили о ней женщины во дворе.
…Сережа долго сидел над рюмкой, тяжело опустив голову, и Вера уже подумала, что он задремал. Но вдруг он поднял глаза, странно посветлевшие, неподвижные, и сипло повторил:
— Я ведь не пьяный, Вера Николаевна. Извините.
— Вы бы закусили, Сережа…
Он, должно быть, не понял, что сказано, и продолжал смотреть на нее со странной сосредоточенностью.
— Там у нас в землянке… всякие разговоры случались. Мужские, понимаете, разговоры… Но! — Он поднял длинный палец и угрожающе нахмурился; мускулы лица уже не подчинялись ему, и он только жалко скривился. — У каждого — слышите? — у каждого из нас была вот такая карточка…
Он не сразу нашарил пуговицу на боковом кармане, выхватил оттуда маленькую карточку и с силой шлепнул ею о стол. С карточки улыбалась Катенька.
— Вот такая карточка. И никто — слышите? — никто не смел смеяться. Святыня!
Сережа уронил голову и заскрипел зубами.
— Я бы… я… — шепотом сказал он, — я бы ударил лучшего моего товарища… да! — он вскинул искаженное лицо, — если б он посмел именем моей Катерины, т о й…
Вера боялась пошевелиться. Может быть, Сережу следовало оставить одного, но как это сделать?
— Позовите мне эту… Катерину Ивановну. А э т о т кто? Кто? Почему вы молчите? — неожиданно крикнул он.
— Не нужно, Сережа. Хотите, я воды принесу?
— Хочу воды, — тихо согласился Сережа. Но когда Вера поднялась, снова закричал: — А вы, Вера Николаевна? Смотрите, разыщу Петра…
— Он у меня только что был. Я воды принесу.
— Извините.
Сережа грузно опустил голову, и больше Вера не дождалась от него ни слова.
Она принесла и поставила на стол кружку холодной воды. Бесшумно убрав посуду, приготовила постель и ушла, оставив дверь открытой.
Она слышала, как Сережа что-то бормотал, вскрикивал, ходил по комнате, шелестя бумагой.
Потом все затихло.
Вера со страхом подумала, что утром Сережа может встретиться с Катенькой: старательная комендантша рано появлялась во дворе.
Еще не совсем рассвело, когда Сережа, слегка опухший, но аккуратно подтянутый и очень серьезный, вышел из комнаты.
Он сказал, что отправляется на вокзал.
— Это у нас поощряется — досрочно возвращаться из отпуска. — Он смущенно потеребил ремень портупеи и прибавил: — Я там насорил, Вера Николаевна. Куда бумагу выбросить?
— Пустяки, уберу.
Он быстро, пристально глянул на нее.
— Нет, позвольте, я сам.
Вера открыла дверцу кафельной голландки.
Сережа бросил бумажки, выпрямился, поцеловал ей руку, постоял, нахлобучил фуражку и шагнул к двери, но вернулся и все так же молча еще раз сжал и поцеловал ей руку.
— Пишите, Сережа.
— Н-не знаю…
— Ну, не пишите. В самом деле, не пишите, — это я так сказала, по привычке.
Она вышла за ним в коридор и слышала, как он тяжело и отчетливо прошагал по двору. Значит, никого не встретил.
Прибирая постель в комнате сына, Вера заметила под подушкой клочки порванной бумаги. Их тоже следовало бросить в печку. Но Вера вдруг принялась подбирать бумажки, одну к другой, словно частицы мозаики.
Это были стихи, написанные Сережей на войне, о т о й Катерине…
И вот наконец перед ней лежало все стихотворение — на перемятой, со следами пепла, исступленно искромсанной бумаге.
Она прочитала эти строки два раза, переписала стихи в блокнот со старыми номерами телефонов, потом снова сгребла бумажки в кучку, завернула в чистый лист бумаги и почему-то спрятала.
VII
Было воскресное утро.