Она начала читать рассказ. Хуже всех слушал Толя. Он решительно не мог усидеть на одном месте и сновал по палате, переговариваясь громким шепотом то с одним, то с другим раненым. Иван Иваныч, изловчившись, поймал Толю за руку и усадил к себе на кровать.
Горец лежал, совсем не улыбаясь и, может быть, ничего не слыша. Но Вера чувствовала, что он смотрит на нее так пристально, что строки временами путались в глазах. Максим, безучастный ко всему, закрыл глаза и, кажется, дремал.
Васенька смеялся тихонько и бессильно. Толя, поневоле прислушавшись, громко ему вторил. Иван Иваныч довольно, задумчиво улыбался. Вера кончила рассказ и положила книжку на стол — она решила оставить ее здесь. Иван Иваныч поблагодарил ее за всех.
Она спросила, не нужны ли конверты и нет ли у кого писем, которые она сейчас же могла бы занести на почту.
Горец резко, с акцентом, сказал:
— Здесь письмо.
Вера подошла к нему, и он вложил ей в руку тяжелый конверт, залепленный хлебным мякишем.
— Заказным можете? — Он бросил на нее из-под ресниц свой странный взгляд. — Благодарю.
Она положила ему на столик чистый конверт и отошла.
— Возьмите, сестрица, под подушкой… — прошептал Максим.
Вера бережно вынула из-под подушки треугольное письмецо и робко оправила одеяло.
— Это он матери все пишет, зовет к себе, не приедет ли, — объяснил Иван Иваныч, хозяйственно припрятывая в шкафчик чистый конверт и бумагу.
— Матери?
Голос у Веры надломленно зазвенел. Иван Иваныч закрыл шкафчик, оглянулся и увидел, как Вера, бледнея и ища опоры, опускается на табуретку.
— Вера Николаевна… — шепотом позвал ее Воронов. — Эх, Вера Николаевна!
Он тяжело повернулся на бок, словно желая защитить ее, закрыть своим плечом от всей остальной палаты.
— Это ничего… Я вспомнила… я подумала… — хрипло шептала она, глядя на него сухими, замученными глазами.
— Вижу, — тихо, с суровым участием проговорил Воронов. — Про кого вспомнила-то? Про мужа иль про сына?
— Сын. Муж живой пока. — Она провела дрожащей рукой по виску. — Жду его на побывку.
— Ну и славно. Ступай-ка домой. Отдохнешь, будет время — к нам в гости приходи.
— Обязательно приду, Иван Иваныч.
Она уже оправилась и даже порозовела немного, и Воронов, словно решившись, задержал ее руку в своей.
— А ты приласкай его, Максю-то! И тебе легче будет, и ему. А? Вера Николаевна? Прости ты меня, пожалуйста.
— Обязательно, — шепнула она и крепко закусила губу. — Не за что прощать.
IX
Вера медленно шла по неосвещенному бульвару, безраздельно отдавшись горьким, палящим мыслям о сыне. Звал ли он ее, как Максим? И где похоронен Леня, в какой безвестной братской могиле?..
Она посидела на скамье, молча прижав руки к груди, успокаивая себя, и побрела домой.
В темном коридоре она вдруг наткнулась на маленькую неподвижную фигурку.
— Галя! — тихонько вскрикнула Вера.
Девочка сделала смутное, почти незаметное в темноте движение плечами, но промолчала.
— Галюша!..
Она попробовала осторожно подтолкнуть ее к своей двери. Девочка покорно пошла.
— Что-нибудь случилось? — шепотом спросила Вера, тщетно пытаясь всунуть ключ в отверстие английского замка.
— Я к вам стучала… Да! — шепотом ответила Галя. «Да» означало, что и в самом деле что-то случилось.
Вера открыла дверь и ввела Галю в темную комнату. Подумав, что не следует зажигать верхний свет, она включила только настольную лампу и при слабом розовом свете тотчас же увидела, что лицо у Гали заплаканно.
— Погасите, тетя Вера, — пролепетала Галя, не поднимая головы.
Вера поспешно выдернула шнур и подсела к Гале на диван. Галя повалилась к ней в колени и вся так и задергалась. Она плакала со стиснутыми зубами, мучительно стараясь не вскрикнуть.
— Что с тобою, маленькая? — спросила Вера, стараясь говорить спокойным голосом.
Она гладила девочку по спине, потом разобрала ее спутанные волосы и крепко поцеловала.
Галя вдруг замерла и несколько раз судорожно сглотнула слезы.
«Еще», — не то услышала, не то догадалась Вера и снова поцеловала Галю.
— Говори теперь.
Галя села, ощупью оправила платье на коленях у Веры и сказала медленно, с горечью:
— С Танькой… на веки вечные…
— Поссорились?
— Да! Она мне завидует… ругает меня. Я ведь теперь за станок встала, я теперь шлифовальщица и норму выполняю взрослую. А Танька, как узнала, в угол меня загнала — у нас есть такой темный угол — и смеется. «Мастерицей, говорит, стала?» Я говорю: «Кто тебе не велел учиться?»