Галя повернула лицо к Вере, — должно быть, слезы так и лились по нему.
— Я говорю: «Вот я шлифовальщица теперь», — а она меня к стенке приперла. «Ты…» — говорит…
Галя помолчала, трудно дыша.
— Я еще так сказала: «Я в цехе остаюсь, и после звонка остаюсь, потому что мне это интересно». А она говорит… — Галя тяжело опустила голову и пробормотала быстро и неразборчиво: — …она говорит: «В жизни не видала такую врушу». Говорит: «Ты подхалимница…»
— И что ты ей ответила?
— Я ей ничего не сумела сказать, а только заплакала. Это я-то, я-то подхалимница!
— Неправду она говорит, Галюша.
— Бабушка тоже ужас как ее не любит. Я бабушке ничего не скажу. На веки вечные… — снова шепотом повторила Галя и даже скрипнула зубами.
— Да она первая к тебе прибежит, — уверенно сказала Вера.
Галя быстро повернулась к ней.
— Может, и прибежит. Да нет уж… не прощу… — И Галя добавила с отчаянием: — Вот и клятву порушил — кто? Я же. У меня тяжелый характер.
Галя даже затаила дыхание, — она ждала, что скажет Вера. И Вере самой было трудно в эту минуту, как бывало трудно, когда сын, уже совсем взрослый и все еще немного ребенок, задавал ей неожиданный сложный вопрос, и молча ждал ее решающего материнского суда, и посматривал на нее серыми, как у нее, глазами. В такие минуты она словно держала сыновнее сердце в своих руках и в ее власти было — прижать сына к себе, еще и еще раз влить в него свою силу и любовь.
— Галюша, девочка моя, — осторожно начала она, — я бы тоже нарушила клятву. Я понимаю, тебе трудно, но по-другому ты и не могла поступить. Бабушка правильно не любит Таню. И мне она тоже не нравится. Таня выдумала, что у тебя тяжелый характер, и все на этот характер сваливает. Она, наверное, часто повторяет: «Работа дураков любит…»
— Да… Она говорит: «Работу конь любит», — сраженно прошептала Галя. — Откуда вы это узнали?
— Господи! Да этим поговоркам сто лет!
— И еще я говорю: «Ты не просто так работай, а думай, как лучше…» А она: «Пусть конь думает, у него голова большая». Опять про коня.
— Ну, вот видишь!
Теперь уж все равно, о чем говорить, — только поласковее, потише: Галя, успокоившаяся, по-ребячьи внезапно начинала задремывать. Слушая, всхлипывая все реже и реже, она вдруг отяжелела и склонилась на плечо к Вере.
Вера тихонько подложила ей под голову диванную подушку и укрыла одеялом. Потом сбегала к бабушке, уговорила не тревожить Галю до утра и на цыпочках вернулась к себе.
Она зажгла свет, опустилась в глубокое кресло, да так и осталась сидеть.
Вот она какая, маленькая, упрямая Галя!
Сейчас ей хочется трудиться, может быть, инстинктивно: у нее золотые руки. Бабушка как-то сказала про нее: «И от отца и от матери взяла девчонка: были они первые работники и вот оставили свой следок на земле…»
А между тем Галя ведь еще ребенок. Она самозабвенно играет в мяч и в «камушки», слушает бабушкины сказки. Дома, в родном городке, она, конечно, покинула любимых кукол…
Вера медленно подняла голову: из зеркала глянули на нее большие, утомленные, словно отяжелевшие глаза. Вера придвинулась к зеркалу вплотную, рассматривая себя с суровой усмешкой. Сорокалетняя женщина… Вот они, глубокие, как шрамы, линии возле рта… но в тонком, несколько удлиненном овале лица, пожалуй, еще можно уловить черты той, далекой, юной Веры. Какая была она сама, пятнадцатилетняя, в Галину пору? Нет, конечно, Галя совсем другая! А впрочем…
Вера закрыла глаза и в какой-то полудремоте думала о прошлом, вспоминала. Смешливая, длинноногая, кудрявая девчонка, она работала тогда воспитателем первого в их деревне детского сада. Она руководилась только любовью к ребятам, целыми днями с увлечением возилась и играла с ними, рассказывала им сказки про веселые и страшные чудеса. И дети отвечали ей любовью, искренней, хотя и по-деревенски скрытной.
Через два года Веру отметили как одаренного педагога и прислали путевку в Москву — учиться. Но она никуда не поехала: она вышла замуж.
Она вспомнила Петра — в студенческой куртке, застенчивого и молчаливого, и себя, семнадцатилетнюю. Деревня в те дни шумела и бродила сверху донизу, потому что шли первые годы революции.
Вера и Петр, каждый по-своему прожив длинный, трудный день, вечерами встречались то в лугах, цветущих пряной медуницей, то у конопляного поля, то у безмолвной реки. Часто сидели они возле родника у Голубой горы, и гора от множества незабудок и в самом деле была вся голубая.
Однажды они просидели у родника до рассвета, и Вера, проголодавшись, сбегала за хлебом. Они разломили мягкую краюшку пополам и, балуясь, по очереди макали куски в кружку с водой и ели. Хлеб был необыкновенно вкусен!