Он совсем запутался и смолк.
Мимо них, цокая высокими каблучками, пробежала маленькая, знакомая Вере сестра. Она поклонилась Вере с лукавой и скрытной улыбкой, которая могла относиться единственно к Толе, хотя на него сестра даже и не взглянула.
— Ниночка… отдежурились? — сорвавшимся голосом крикнул Толя. — Уходите? Иль в красный уголок?
Он ждал ответа, нетерпеливо задрав голову. Звонкие шаги сестры затихли наверху лестницы, она крикнула оттуда Толе что-то неразборчивое. Лицо у парня стало совершенно растерянным. С трудом, казалось, он вспомнил, что перед ним все еще стоит Вера.
— Наши ждут вас, — сказал он, явно томясь.
Раскрыв двери в палату, он едва дождался, когда она войдет, и Вера тотчас же услышала его тяжелые шаги вверх по лестнице.
— Здравствуйте, товарищи, — негромко произнесла Вера..
Никто ей не ответил. Она осмотрелась: в палате что-то изменилось. Толина кровать стояла теперь у раскрытого окна, а в угол была задвинута койка Бесо, и Вера мельком увидела пепельно-бледное его лицо с закрытыми глазами. Крепко спали и Васенька и Максим.
Бодрствовал один Иван Иваныч. Он издали кивал и улыбался ей, весь розовый, в крупных светлых каплях пота.
— Нас в баньке помыли, так что с легким паром, здравствуйте, — довольно сказал он, пожимая ей руку. — Очень здесь за нами ухаживают, премного благодарны.
Он заметил, что Вера внимательно взглянула на Максима, и добавил все с тем же довольным видом:
— Максе чуток получше. Спать стал, — значит, на поправку пошел. Проснется, поест и опять спит, силу набирает.
Он заметил в ее руках бутылочку с морсом и укоризненно усмехнулся:
— Да это вы зря потратились, Вера Николаевна. Мы здесь сыты вот как. Хотя… — Он взглянул на Максима и ласково добавил: — Ваше-то ему слаще будет.
— Тихо у вас нынче, Иван Иваныч! — вполголоса сказала Вера, привычно усаживаясь около Воронова со своим шитьем.
— Тихо, — согласился он и неторопливо сложил руки на груди. — Таково хорошо думается в тихий-то час. Лежу вот тут и в уме все перекладываю и перекладываю…
— Вы сами-то издалека, Иван Иваныч? — спросила Вера.
— Вологодский я, из деревни Ручьевка. Там родился, вырос, там и жениться довелось. Теперь уж и ребяты большие, только младшенькая учится. Лежу я вот седьмой месяц. Сперва на Кавказ угодил. Море там, и деревья не наши, и горы, — словом, из чудес чудеса. А все-таки, как говорится, мила человеку та сторонка, где у него пупок резан. Каждый раз, Вера Николаевна, гадаю: ну-ка в Вологду назначат? Нет! Не фарт, видно, мне… Приехали бы ко мне ребяты, свиделись бы. Да-а!
Воронов подбил подушку повыше и взглянул на Веру с тихой улыбкой.
— Бумагу нынче мне прислали. К ордену Отечественной войны представление вышло. Первой степени.
— Орден Отечественной войны?
Вера даже шить перестала и никак не сумела скрыть удивления. Ей и в голову не могло прийти, что Иван Иваныч может быть героем.
— Второй уж у меня орден, еще Красная Звезда есть, — с неторопливым достоинством объяснил ей Воронов. — С одним орденом воевал, а с другим, верно, домой поеду. Из войны-то я теперь вышел, Вера Николаевна, — четвертое ранение переношу, а сейчас, видишь, у меня раздробление костей получилось. В последний-то, вот в этот, раз прямо-таки удивительно меня ранило. Пришли мы с задания — разминировали поле — и, значит, стоим под деревом, закуриваем. Тут по ноге меня ударило. Я падаю, а сам еще не понимаю, в чем дело. Слышу, ребяты спрашивают: «Ты что, Воронов, иль ранило?» — «Похоже, что ранило», — говорю. И откуда она взялась, пуля-то, заплуталась, что ли?
В углу палаты заворочался и застонал Бесо.
— Не в себе он, — сказал Воронов, бросив на раненого быстрый, пристальный взгляд. — Дурман в нем после операции держится. Говорит, говорит по-своему, непонятно. Слышно только — Елену поминает.
— Мне Толя рассказывал…
— Ступай навести его.
Вера отложила шитье и неуверенно встала.
— Ступай, — повторил Иван Иваныч. — Сдается мне, он ждал тебя, Вера Николаевна.
— Чем же я помогу ему? — с горечью спросила Вера.
— А ничем. Пить ему дашь, простынку оправишь. Придет в память — посидишь возле него. А говорить — ничего такого не говори, не старайся. Вот позавчера к Васеньке девчоночка прилетела, из какой-то редакции, что ли: «Расскажите, слышь, про ваш героический подвиг». Он лицом помутнел, словно бы испугался, — только и сумел справки ей сунуть о своих пяти ранениях. А ведь у него, Вера Николаевна, милая ты моя, фашисты на грудях звезду вырезали вот с мой кулак да ноги перешибли. В разведчиках он ходил да однажды и попал в такой перекат. Мы-то знаем об этом, да никогда не спрашиваем. Если звезду вырезали, — ясно, значит, не струсил парень. А он сам даже словечком не обмолвился. У него ни на теле, ни в сердце еще не зажило, бередить нельзя. Молчание — золото. Ну, ступай.