Вера послушно взяла бутылочку с морсом и на цыпочках пошла по палате. Около Васеньки она приостановилась: молодое лицо бойца с горьким и словно насильно растянутым ртом было спокойно во сне. Бесо тяжело дышал, тонкие ноздри его раздувались, он то и дело облизывал сухие губы. Стараясь не смотреть на его странно укороченное тело, выделяющееся под простыней, Вера развела морс, приподняла каменно тяжелую голову Бесо и приложила стакан к губам. Он пил, торопясь и беспомощно захлебываясь, потом взглянул на Веру блестящими, безразличными ко всему глазами и снова задремал.
Она положила на столик почтовую квитанцию и вернулась к Ивану Иванычу.
Он встретил ее, улыбаясь не то Вере, не то своим мыслям.
— Эх, Вера Николаевна, дай-кось я тебе с самого начала расскажу, хочешь не хочешь.
— Да мне очень интересно, Иван Иваныч, что это вы…
— Ну, интересно, неинтересно, а слушай, коли в гости пришла. — Он без нужды оправил простыню и виновато засмеялся. — Лежу вот и думаю, голубушка Вера Николаевна: какой я есть человек на земле, Иван Воронов, и в каком виде, значит, вернусь в свой родной колхоз? Был я, конечно, бригадиром полеводческой бригады и опять стану бригадиром, — я, сержант Иван Воронов, старый солдат, кавалер двух орденов… И выходит, вроде другой я стал человек, а? Вера Николаевна?
— Конечно, другой, — ответила, несколько затрудняясь, Вера, — по-моему, лучше.
— Да оно как сказать, — серьезно, медлительно возразил ей Воронов. — Человек я был совсем до войны не способный, бракованный, что ли…
Иван Иваныч огляделся, спят ли товарищи, и опасливо, со смущением сказал:
— Сердце у меня, слышь, малое уродилось. Доктора сказывали, — голубиное мое сердце. Вот меня на службу дотоле и не брали, не гляди, что сам я такой дюжий. Ну, а как занадобился для войны народ, и меня взяли, в сорок первом-то году, и угодил я в саперы. Да.
Иван Иваныч с облегчением опустился на подушку и погладил усы — они были у него густые, каштановые, аккуратно подстриженные.
— Мужик я был тихий, смирный, курицы, бывало, сам не резал — от крови у меня отвращение получалось. И что я тогда в жизни видал, кроме как свою деревню, да пашни, да леса? А тут пришлось мне повидать, — эх, Вера Николаевна, — крови, крови… По людям по мертвым идти доводилось, — да я не говорю про немцев: это, понятно, не считается. В отчаянность люди входили. Ну, и то сказать, время было такое, Вера Николаевна, самый сорок первый год, отступление…
Иван Иваныч вздохнул и конфузливо усмехнулся.
— Немцев долго мне не довелось в натуре увидать. Только слышал об них всякое; известно, что и правда, а что и на бересте написано. Разбираться некогда — отступаем и отступаем. Я по-деревенски думаю про себя: «Черти, что ли, они с рогами, окороту на них нет?» И боялся я тогда их, должен тебе сказать, люто. Как первого немца в плен пришлось взять, я, Вера Николаевна, дрожмя дрожал. Ну, все-таки больше не от страху — фриц был мозглявый, обозник, и руки сразу кверху задрал, — а дрожал я от необыкновенности. Посадил пленного на его же повозку, сам сзади сел, автомат на изготовку, и глаза на него вытаращил, словно и вправду рога на нем ищу, — тьфу ты, вспомнишь… Ну, все-таки аккуратно доставил — и немца, и лошадь, и поклажу. Бочонок масла был при нем и бочонок сласти — черная такая, как патока, только слаще, мармелад, что ли, называется… Потом, конечно, привык к немцам, нагляделся, сколь раз в двух шагах от них таился.
Наше дело саперное такое: армия отступает — мы прикрываем отступление, армия наступает — мы впереди. Ну, тут музыка повеселее получается, хотя, сказать, и опасности куда больше: неприятельские мины вылавливаешь. А немец хитер: то в два этажа мины положит, — верхнюю снимешь, а нижняя потом себя и окажет. То деревянные мины выдумал, — наши миноискатели их сначала не чуяли, пока мы до щупа не додумались. А то еще были мины с волоском. Очень они нас мучили: тонкое это дело — волосок найти да ненароком его не задеть. Не учуешь — летишь к черту. Вот уж действительно жизнь и смерть на волоске висели…
— Волосок — его слушать надо. Он себя обязательно окажет, — послышался за спиной у Веры сиплый голос.
Она оглянулась. Максим, должно быть, давно уже проснулся и теперь смущенно смотрел на нее.
— А я думал, ты до утра спать наладился, — добродушно подшутил над ним Воронов. — Вот тебе и Вера Николаевна.