Тоно пожал плечами: никто его не просил об этом, так чего ему навязываться. А он бы, конечно, мог написать парочку статей для стенгазеты. Кое-кого так бы пощекотал, что другие хватились бы за животы. И был бы в почете, если бы на десятиминутках разъяснял то, что сам хорошо знает. Не фразы, а конкретные вещи, как, скажем, тот же закон о налогах.
«Но бог с ним, зачем мне стараться лезть из кожи, — подумал Тоно, — как-нибудь и так проживу».
Однако из головы никак не выходили слова Штефана: «Ты ведешь себя как чужой».
«Вы же меня сделали чужим. Все талдычите о классовой борьбе, хотя старого мира уже нет пятнадцать лет. Что бы я ни делал, для Бакошей и для им подобных я навсегда останусь помещичьим сынком, — размышлял Тоно. — А может, все-таки прав комсомольский секретарь. Я ведь, правда, ничего не делаю, чтобы доказать, что я не таков, за кого они меня принимают. Я не враг и не друг. А почему я ничего не делаю? Из-за нанесенной мне однажды обиды? Или по лености? Из нежелания жить иначе? А как это — иначе? И каким вообще я должен быть?»
Несмотря на все старания, Тоно не хватало фантазии представить себя иным. Он как был, так и оставался в своих глазах все тем же гордым и независимым интеллектуалом, который любил иногда пофилософствовать о несправедливости на земле, а еще чаще предаваться извечным радостям жизни, которые он прежде всего видел в девушках и в вине.
«Недаром говорили старые философы: «Человек сам не может выйти из своей оболочки», — усмехнулся Тоно и добавил: — даже если его об этом очень просят комсомольские руководители».
— У меня за плечами только семилетка, — сказал после паузы Штефан, — но я делаю, что могу. Думаю, что и я пойду еще учиться, когда младшие братья закончат институт. Наша семья живет только на то, что зарабатываем мы с отцом. Но учиться я хочу.
Штефан говорил, а сам внутренне злился на себя. Все это похоже на то, что он как бы просил Тоно: помоги нам, ты более образованный, а у меня только семилетка. Он хотел было все-таки сделать это да заодно тем самым раскачать и Тоно, как-то втянуть его в общественную работу. Но боясь, что тот что-нибудь сморозит, поднимет его на смех, молча встал и подсел к группе молодых рабочих, играющих в карты.
Тоно потянулся, потом вскочил, сделал взмах руками и по мелкой воде направился к Рудо. Тот, не замечая никого, ловил обеими руками бычков. Ловил и переносил в ямку на берегу, окаймленную со всех сторон камешками.
Тоно приблизился к нему и от души засмеялся. Рак, бычки, маленькая форель, раковины — целый аквариум.
— Ты еще настоящий ребенок, — сказал Тоно.
Рудо вспыхнул. Ему было неприятно, что Тоно отгадал его душевное состояние. Действительно, целый час играл он, как ребенок. Ложился на горячие камни, которые представлялись ему головами закопанных в землю великанов, ловил на берегу раков, воображал себя охотником и рыболовом, промышляющим в каком-то далеком, неведомом краю. Тогда раки казались ему крокодилами, бычки — акулами, форель — китом, а раковины — жемчужницами.
— Попробуй поймай их. — Рудо взмахнул головой и поправил мокрые волосы. — Жаль, что мало раков. Ты когда-нибудь ел раков, испеченных на костре?
— На костре? Нет, только форель, завернутую в газету.
— Когда я был мальчишкой, мы варили и бычков. А клешни раков ели сырыми.
Тоно передернуло: сырой рак был ему противен. Он вспомнил, как однажды Рудо рассказывал ему о том, как вместе с цыганами ел жареного ежа. Обкатали они его, живого, в глине и бросили в костер. Тоно от одного рассказа чуть не стошнило.
— Хочешь, я тебе что-то прочитаю? — спросил Рудо.
— Что, роман о ковбоях?
— Нет, стихи.
Тоно сделал гримасу:
— Для них я уже стар.
Они пошли к месту, где лежала их одежда, стали одеваться.
— Вчера я прочитал одно стихотворение о Ваге, — снова начал Рудо, — и мне очень понравился конец. Сегодня, оказывается, самую прекрасную поэзию создают уже не поэты, а другие люди. Вот послушай:
— Не понимаю, что ты хочешь этим сказать?
— Так ведь это о нас! — вырвалось у Рудо. — Мы ведь строим из глины, из кирпича.
— Кого же угораздило написать эти распрекрасные стихи о такой свалке, о таком вселенском хаосе, как наша стройка «На болотах»? — засмеялся Тоно. — Да и ты, парень, что-то заговариваться начал: «мы» да «мы». Запомни: мы — это потеря индивидуальности.
Рудо не ответил. Как зачарованный смотрел он на Мариенку. Она приближалась к ним. Ветер обдувал ее легкое платье, которое прилегало к телу и мягко поддавалось каждому ее движению.