— Ложь! Я не ответствен за выдумки Крюкова.
— Да ты не стесняйся, говори, здесь люди свои, — вставила Петрова.
— Я говорю достаточно ясно: я ни о чем не трепался.
Халанского слушали с напряженным вниманием. Совместные прогулки и выпивки приобретали теперь иной оттенок. Кто знает, чего добивался Крюков от Халанского.
Халанский замолчал, все вокруг него тоже молчали, и он ощутил тягость этой недоверчивой тишины.
— Вы мне не верите! — истерически заорал он, вскакивая и хватаясь за спинку стула. — Достаточно кому-нибудь высказать малейшее подозрение, и вы уже готовы опорочить человека! Вы обладаете короткой памятью! Всем известна моя самоотверженная работа на стройке! А теперь я разве плохо работаю? Я всегда был хорошим комсомольцем. Чего доброго, вы и меня заподозрите в шпионаже?
Халанский еле сдерживался, еще несколько слов, и он бы разрыдался. Петрова пожала плечами, налила в стакан воды, подала Халанскому. Он отпил глоток, хотел было продолжать. Зина указала ему на стул, и он почему-то подчинился.
— Ты истерику здесь не устраивай, — сказала она. — В шпионаже тебя еще никто не обвиняет. Когда-то ты был неплохим парнем, способностей у тебя хоть отбавляй, работать умеешь. Но ты начал зазнаваться, от удач у тебя стала кружиться голова. Твои интересы постепенно сосредоточились на личных успехах. Ты готов был выдумывать их, лишь бы на тебя обращали внимание. Ты стал интересоваться только самим собой, стал дрожать за собственную шкуру и превратился в карьериста и труса. Сиди, сиди, не вскакивай! Вспомни прогулку на озере. Не знаю, почему Тамара выгораживала тебя. Здоровый и сильный парень, ты видел, как девушка тащила на себе утопающего, и даже не побеспокоился прийти ей на помощь, — факт? Когда я обратилась к тебе за советом, ты отказался помочь усовершенствовать станок, — факт? А ты много опытнее и образованнее меня! Боясь утратить покровительство начальства, ты позвал своего приятеля-шпиона и с ним на пару принялся меня отговаривать, — факт? От этого никуда не денешься! А если все это правда, таким парням не место в комсомоле. Обижайся на меня, не обижайся, но я говорю: тебя надо исключить.
Убежденная в своей правоте, Зина говорила без запинки, — она сама удивлялась тому, что ей совсем не приходится подыскивать нужные слова. Недоверчивый Золотницкий, вдумчивая Наташа, жизнерадостный Рыбников и непреклонный Ховрин — все они были увлечены речью Зины. Никогда еще она не высказывалась так ясно и убедительно.
— Погубить хочешь?— закричал Халанский, с тревогой всматриваясь в членов комитета.
— Сиди, сиди, — жестко сказал Ховрин. — С завода тебя не гонят, учиться не мешают, но доверие ты потерял. Исправься. Ты у нас на глазах. Увидим. Но из комсомола тебя исключим.
XXIII
Нарядная толпа заполнила улицы и тротуары. Здесь были юноши и девушки, их отцы и матери, старики и старухи. На всех были надеты новые платья, подкрахмаленные рубашки, выутюженные брюки. Как всегда, больше всего оживления вносили дети, они придавали празднику характер семейного торжества. Двери и окна домов и даже телеграфные столбы были украшены еловыми ветвями, над дорогой колыхались полотнища с приветствиями и лозунгами. В общей разноголосице то вспыхивали, то исчезали доносившиеся издалека звуки духового оркестра.
Жители поселка шли на физкультурный праздник, и если бы сторонний наблюдатель издали взглянул на множество идущих, он совсем не увидел бы дороги, — ее очертания определяли только движущиеся группы людей.
Ощущая себя частью всей этой возбужденной и радостной толпы, двигались Чжоу и Зина, и в такт отдаленной музыке взмахивала Зина рукой, отсчитывая свои шаги.
Дорога свернула к лесу, и за крутым поворотом открылся обширный стадион, наскоро устроенный в поле. Площадку, покрытую подстриженным дерном и предназначенную для игры в футбол, окружала гладкая дорожка для бегунов. За веревками, протянутыми между вбитыми в землю колышками, находились места для публики, под открытым голубым небом тянулся вверх амфитеатр узких деревянных скамеек, возвышались трибуны, выстроенные из теса, окрашенные яркой лимонной краской и украшенные гирляндами разноцветных флажков.
Шум многоголосой толпы сливался со звуками медных труб, настраиваемых музыкантами, помещавшимися на одной из трибун. Зрители переходили с места на место, разыскивали знакомых и устраивались поудобнее; одним нравилось сидеть наверху, другие стремились пониже, все находились в благодушном настроении, и редкие перепалки, вспыхивавшие при выборе мест, мгновенно погашались соседями. Рабочие сидели островками, группируясь по цехам, и кузнецы, еще издали завидев сотоварища, через весь стадион громкими криками звали его на свою сторону. Немногие физкультурники, не принимавшие участия в параде, и несколько подростков выполняли обязанности билетеров и разгоняли ребятишек, норовивших обязательно примоститься на ступеньках, перилах и перекладинах. Единственный милиционер стоял у входа и безучастно наблюдал за кипучей деятельностью юных администраторов.