—Подойди-ка сюда! — подозвал было его Григорьев и тут же сам подошел к нему, схватил за ворот рубашки, плотно притянул к себе и, смотря Халанскому прямо в глаза, сказал, отчеканивая каждое слово: — Тебе это даром не пройдет!
Он охотно отшвырнул бы Халанского, но отпустил его и только инстинктивно провел ладонью по штанам, как делают это мастеровые, обтирая руки от грязи.
Халанский испуганно втянул голову в плечи и подвинулся к Грузу, но тот заметил его движение и тоже отстранился.
Николай Семенович сперва растерялся, его охватил гнев, и он даже испугался, что его могут заподозрить в том, что Халанский действовал с его ведома.
— Мелочно и... — Он подыскивал слово. — И... непорядочно. — Груз отвернулся от Халанского. — Надеюсь, ты веришь, что я тоже возмущен? — обратился он к Григорьеву.
— Понятно ли тебе, чем это пахнет? — резко ответил Григорьев, нисколько не таясь от окружающих и, наоборот, стараясь говорить как можно отчетливее и раздельнее. — Пока еще мы не знаем, как далеко зашла дружба этого молодого человека с Крюковым, но несомненно одно, что методы Крюкова он усвоил. И ты, Николай Семенович, — добавил он тише, — только случайно удержался...
Григорьев не сказал, от чего удержался Груз, но его недомолвка была выразительнее всякого прямого обвинения.
Никита Иванович облегченно поднял голову.
— То-то смотрю я на эти детали, — заворчал он, наклоняясь к ним опять, — и вижу: не ее это будто почерк...
Зина стояла смущенная и улыбающаяся, окруженная своими сверстниками.
— Вот на кого надо опираться! — сказал Григорьев, указывая на нее Грузу, и лукаво ухмыльнулся. — Видишь, сколько у Зины сторонников? Ничего не поделаешь, Николай Семенович, придется им подчиниться!
XXXIII
Зина вошла к себе в комнату, зажгла свет, открыла окно. Все здесь было в порядке, вещи стояли на своих местах, ничто, казалось, не изменилось. Она поправила загнувшийся край скатерти, смахнула с дивана пушинку. Все оставалось в таком виде, в каком было полгода назад, только на стене висела большая карта Китая.
Еще сегодня здесь ходил и разговаривал Чжоу, дышал этим воздухом, пользовался этими вещами, сидел за этим столом, спал на этом диване. И, вот его уже нет, он уехал, быть может, надолго, быть может, навсегда...
Возвращаясь из цеха, Зина думала, что дома она будет плакать, но плакать не хотелось.
Она умылась, взяла с этажерки книжку, села на диван, но книжку так и не раскрыла; смутное ощущение какой-то перемены заставило ее задуматься. Все-таки в комнате что-то изменилось, появилось что-то новое. Она не могла понять, что именно появилось, но она это чувствовала, почти осязала.
Ей показалось, что в комнате душно. Она подошла к окну и с облегчением облокотилась на подоконник. На улице было темно и холодно. Горели фонари. Шли прохожие. В отдалении глухо постукивала электростанция, — это бился пульс всего завода.
Невольно начала она перебирать в памяти события истекшего лета. Знакомство с Чжоу, замужество, борьбу с Грузом, гибель Тамары, арест Крюкова... Почему-то припомнился какой-то случайный разговор с Грузом. Это было весною. Где разговаривали — не запомнилось. Груз пытался за ней ухаживать и, по своему обыкновению, доказывал, что любовь и всякие прочие чувства — пустяки, важна, мол, одна работа, а все остальное лишь для забавы. Она спорила, ей казалось, что полюбить — это значит все забыть, всем пожертвовать, ни о чем не размышлять. Каким простым и легким казалось ей тогда все на свете! Теперь Зина знала, что таков любовь.
Она смотрела на слабо освещенную улицу. Осенний ветер раскачивал молодые деревца, посаженные вдоль тротуаров. За ее спиной висела карта далекого и неизвестного ей Китая. Что бы ни случилось, где бы ни пришлось быть, она знала, что всегда и везде теперь будет озабочена судьбой этой страны.
Темно-лиловая, почти черная туча заволокла все небо. Собирался дождь. Ветер делался все неистовее. Запахло сеном и яблоками.
Зина вдруг подумала о том, что только осенью так часто меняются в воздухе запахи. Ветер будто играет ими. Примчится, дыхнет свежим хлебом, печным дымком, сырой землей, притихнет, унесется, покружится где-то возле сеновалов и погребов и вернется с новыми запахами.
Когда Зина сблизилась с Чжоу, ей казалось, что она не сможет без него жить... А вот теперь... Осталась одна... И ничего... Живет... И будет жить... Жить, жить... Всегда дышать этим воздухом, этим ветром, этой осенью... Конечно, она могла уехать, никем это ей не заказано. Но разве может она покинуть родину? Да ведь Чжоу и полюбил ее оттого, что была она дочерью своей страны...