— По мазилке убиваешься? Не видать тебе его, как ушей своих. Поминай, как звали!.. Говорю добром: иди с нами, не то силой поволоку.
Он двинулся к крылечку, глаза его налились кровью. Девушка выпрямилась, подняла ухват.
— Слушай, Павел! — сказала она тихо. — Если сделаешь хоть шаг, я голову тебе проломлю… А дружков своих кликнешь, и с ними то же будет… Пока меня жизни не решите, близко не подпущу!
Павел шагнул вперед, Дуня взмахнула ухватом… Уклоняясь от удара, он отступил.
— Ну и черт с тобой! — молвил он хрипло и, резко повернувшись, пошел к калитке.
После отъезда Ерменева Сумароков приуныл. Целый день просидел, запершись в кабинете, даже во флигель не заглянул. На другое утро велел Антипу привести Егорушку. Мальчик вошел робко.
— Поди-ка поближе! — сказал Александр Петрович. — Что голову повесил?
Егорушка подошел, остановился у кресла.
— Скучно небось без дяди Вани? — спросил Сумароков.
Егорушка кивнул головой.
— Ну да! — согласился Александр Петрович. — Погулять не с кем… Да какое теперь гулянье — непогода на дворе. Ты в доме побегай!
— Нельзя! — сказал мальчик серьезно. — Дедушка Антип заругает.
— Ничего. Бегай! Вот игрушек нет у нас.
— А это что? — Егорушка указал на серебряную шкатулку.
— В самом деле, я и позабыл… Это, дружок, штука преинтересная!..
Сумароков завел механизм ключиком, нажал рычажок. Крышка отскочила, послышалась мелодичная музыка, со дна шкатулки появились две фарфоровые фигурки: мужская, в голубеньком кафтанчике, и женская, в розовом платье с кружевцами. Фигурки задвигались в танце, церемонно раскланиваясь и приседая.
Мальчик глядел, разинув рот.
Музыка умолкла, фигурки исчезли, крышка захлопнулась.
— Забавно? — улыбнулся Сумароков. — Хитрая штука, иноземная!
Егорушка не отрывал глаз от волшебного ящика.
— Приходи сюда по утрам, я заводить ее буду. Самому тебе нельзя, еще мал… Приходи, не бойся! Еще книжки буду тебе читать. Грамоты ведь не знаешь?
— Дядя Ваня показывал, — сказал Егорушка. — Аз, буки, веди, глаголь, добро, есте… — Он остановился.
— Изрядно! — похвалил Сумароков. — Теперь дальше будем учиться.
— А дядя Ваня не приедет больше?
— Пожалуй, что нет. Обиделся на нас с тобой дядя Ваня.
Мальчик с удивлением взглянул на барина…
С тех пор Егорушка каждое утро являлся в кабинет. Сперва был урок грамоты, потом Александр Петрович читал вслух басни и притчи — собственные или переведенные с французского. Покончив с просвещением, Егорушка принимался за игру: то забавлялся со шкатулкой, то, усевшись на пол, возился со всевозможными безделушками.
Сумароков сидел тут же, за столом. Из кабинета слышались веселые восклицания и смех. Дворовые умиленно улыбались.
Однажды утром Сушков рассказал об усмирении бунта в имении Нащокина.
— Молодцы солдатики! — с удовольствием говорил он. — Всыпали по пятьдесят горячих каждому, а пятерых главных злодеев с собой увезли… Надо полагать, в каторгу сошлют. Теперь во всей округе тихо будет. Присмиреют, сукины дети! Так что, сударь, можете не сомневаться. Уплатят наши сивцовские все, что с них спрашивается.
Сумароков задумался… Вошел Антип, доложил, что в сенях дожидается Кузьма Дударев, просит допустить его к барину.
— Пусть войдет! — разрешил Сумароков.
Кузьма переступил порог, низко поклонился, подал барину сложенный лист бумаги.
— Иван Лексеич велел вашей милости передать… Довез я их до Серпухова, а там просил знакомого купца далее доставить.
Сумароков развернул бумагу.
«Милостивый государь Александр Петрович! — говорилось в письме. — Невозможно мне было после услышанного оставаться под кровом вашим. Решил я отправиться в Москву, тем паче, что надобно мне к делу моему спешить. Однако злобы против вас не таю, ибо знаю, что сердцем вы добры, а ежели в гневе иной раз сотворите несправедливое, после терзаетесь. Только тем огорчен, что, не раз порицая спесь барскую, сами от нее еще не избавились. На кого же уповать, коли даже просвещенные и великодушные люди из благородного сословия одержимы сим пороком? Впрочем, верьте: почитаю вас по-прежнему, как писателя отличного и отменной честности человека. Ежели приведет бог свидеться, найдете во мне преданного друга, каким был всегда. И театру вашему готов помочь по мере сил моих. А сироту Егора, знаю, вы не обидите. Остаюсь покорный вашего благородия слуга Иван Ерменев».
Сумароков сложил письмо, спрятал его в ящик стола и, отвернувшись, украдкой вытер глаза.