Кто-то из караульных доложил, что монахи просят дозволить им вернуться в кельи.
Василий Андреев отправился в церковь.
— Говорите! — приказал он. — Куда Амвросий сбежал? Будете упорствовать, запрем вас без еды и питья!
Монахи зашептались, боязливо озираясь на Епифания.
Андреев, заметив это, объявил:
— Буду спрашивать поодиночке каждого. Кто скажет правду, тот в обитель вернется. А с упрямцами иначе поступим.
Он вышел из церкви и, усевшись на ступеньках, велел приводить монахов.
— Где архиерей? — спросил он долговязого, тощего инока с реденькой белокурой бородкой.
— Не выдашь Епифанию? — шепотом спросил монах.
— Не выдам, говори!
— В Донской монастырь поехал.
— Не врешь ли?
Монах трижды перекрестился.
— Ладно, ступай в келью! — распорядился Андреев.
Привели следующего.
— Где Амвросий? — последовал вопрос.
— А вдруг Епифанию расскажешь? — откликнулся монах.
— Нужен мне твой Епифаний!.. Не опасайся!
— В Донском Амвросий!..
Длинной чередой подходили монахи и, отвечая все то же, расходились по кельям. Наконец появился архимандрит.
— Ну, отец, где Амвросий?
Епифаний молчал.
— Долго ли дожидаться? — с усмешкой спросил Василий.
— Как говорил прежде, что убежище владыки мне неведомо, так и ныне повторяю, — твердо сказал архимандрит. — А казнить прикажешь — твоя сила!..
— Смел ты! — сказал Василий. — Нет, казнить тебя не станем. Известно и так, что Амвросий в Донском монастыре схоронился. Монахи твои рассказали. Понадобится, они и тебя выдадут самому черту. Возвращайся в обитель, да не взыщи, ежели не досчитаешься одежонки да съестного. Чернецам блага эти ни к чему, вы постом да молитвой живы, а мирянам как раз пригодятся… Ступай!
Василий вернулся к товарищам.
— Амвросий в Донском монастыре, — сообщил он. — Уж это точно!
— Чего ж мешкать? — сказал Дмитриев. — Кликнем народ, и айда в Донской!
— Правильно! — согласился Андреев. — Только идти не всем. Сотен трех хватит, остальные пускай в Кремле стерегут. И нам тоже разделиться надобно: я с Ивашкой Дмитриевым да Алексеем пойдем в Донской, а здесь за главных оставим Степана Аникина с Федором…
Каржавин открыл окошко кареты. В сером сумраке раннего утра виднелась опустевшая Ивановская площадь. Подле кареты стоял мальчуган лет двенадцати.
— Ты кто? — осведомился Каржавин.
Мальчик молчал. Каржавин приоткрыл дверцу.
— Нельзя! — крикнул мальчуган и захлопнул дверь.
— Ага! Караулишь? — догадался Каржавин.
Парнишка не ответил.
— А ежели мы тебя не послушаемся да выйдем?
Мальчик вынул из-за пазухи большой нож, какие обычно носят мясники.
— Видал? — пригрозил он.
— Подумаешь, нож! — продолжал поддразнивать пленник. — Нас двое взрослых, а ты один, от горшка три вершка!..
— А я народ кликну! — спокойно ответил страж.
— Ну тогда другое дело! — засмеялся Каржавин.
— Как тебя звать? — спросил Ерменев, тоже глядя в окошко.
— Васькой! — неохотно ответил парнишка.
— А дальше как?
— Никак! — с досадой буркнул Васька и отвернулся.
Каржавин закрыл окно.
— От такого сторожа удрать не трудно, — заметил он. — Да, видимо, недалеко есть народ повзрослее, Одного бы не оставили караулить.
— Думаю, что скоро нас отпустят. Зачем мы им? — сказал Ерменев.
— Зачем?.. Может быть, как заложники, — возразил Каржавин. — Или еще для чего-нибудь… Нет, надеяться надо на другое. Рано или поздно придут войска, бунт будет усмирен. А пока лучше всего сидеть тихо в карете. Надобно набраться терпения. Кстати, не угодно ли закусить? У меня кое-что найдется.
Он раскрыл большой погребец, извлек оттуда аккуратно завернутые кушанья: жареных тетерок, пироги с грибами, яблоки, вино в серебряной фляге.
— Однако вы запасливы! — удивился художник.
— Привычка! — сказал Каржавин, раскладывая провизию. — В Европе выучился. Там люди путешествуют с приятностью, не то что у нас.
— «Придут войска, усмирят бунт…» — повторил задумчиво Ерменев. — Жестокая же будет расправа!
— Ничего не поделаешь! — вздохнул Каржавин. — Так было всегда, так будет и впредь!..
3
Генерал-поручик Петр Дмитриевич Еропкин не блистал ни образованностью, ни острым умом, но был решителен и храбр. Не занимая в ту пору никакого официального поста, он жил на покое в своем скромном особняке на Остоженке. Однако, когда все московское начальство разбежалось, Еропкин счел себя обязанным взять управление беспризорным городом в свои руки.