Он заметно охмелел. Руки и голова его тряслись, язык заплетался. Баженов встал:
— Пожалуй, мне пора! Надобно еще главнокомандующего посетить. Прощай, любезный Александр Петрович. Долго ли в Москве пробуду — не знаю, но с тобой мы еще повидаемся.
— Что ж, поезжай с богом! — Сумароков с трудом поднялся с кресла.
— А к Демидову отправлюсь завтра же, — сказал архитектор. — Ты не сомневайся: все уладится.
У Дударевых ужинали. Ели теперь уж не по-деревенски. Однажды Кузьма принес в дом тарелки, блюда, вилки, ножи и приказал Марье накрыть стол скатертью и каждому ставить отдельный прибор.
— Мы хотя и не благородные и не купцы, однако лучше вверх глядеть, нежели вниз! — объяснил он.
— Крепостные мы! — робко молвила Марья.
— Покуда крепостные. А что после будет, то одному господу видно. Дуняшке же надо привыкать по-благородному.
Сегодня хозяин был в приятном расположении духа. Подсчет прихода и расхода за прошлый месяц показал значительную прибыль. Торговля шла бойко: в дударевской лавке покупали скобяной товар владельцы баржей и баркасов, ремесленники, мелкие домовладельцы. Кроме того, Кузьма давал деньги в рост. Процент взимал умеренный, за горло не хватал, редко отказывал в отсрочке, если человек внушал доверие. Тем не менее ссуды приносили немалый барыш.
— Ну, сударь, каково живется? — обратился Кузьма к мальчику.
Он всегда разговаривал с Егорушкой шутливо, но с некоторым оттенком почтительности: как-никак, малыш был барским воспитанником.
— Живется хорошо! — ответил Егор, жуя пирог и болтая ногами под столом.
— Еще бы! Дом большой, сад красивый. Не то, что у нас.
— У вас тоже ладно! — сказал Егорушка. — Река, лодки… Рыбу можно удить.
— Это так! — согласился хозяин. — Однако тесно. Все же лучше, чем в деревне… Помнишь, как ты к нам в гости приходил?
— Помню, — ответил мальчик и добавил: — А дядя Ваня в чужие края уехал.
— Вон как! — удивился Дударев. — Куда же?
Мальчик пожал плечами и поглядел на Дуняшу.
— В Париж! — сказала девушка, не глядя на отца.
— Это у немцев, что ли?
— Во Франции, — сказала Дуняша.
Дударев усмехнулся. Ого! Француз простого мужика к себе не пустит. Вот она, наука, что делает…
После ужина Егорушку уложили спать. Марья принялась мыть посуду. Кузьма отправился потолковать к соседу, хозяину мучной лавки.
Дуняша вышла из дому. Солнце село недавно, облака за рекой еще розовели, а на другом краю неба, над кровлями, уже стояла огромная медная луна. Девушка дошла до того места, где когда-то лежала опрокинутая лодка, и присела на камешек. Опять доносились всплески весел с реки, и на другом берегу мелькали огоньки.
«Господин Рауль! — вспомнилось ей. — Папаша — французский купец, матушка — арапская принцесса… Неужто во Франции живут такие? Да нет, чепуха, глупости!»
Ей хотелось представить себе Париж и французов. В воображении возникали замки с башнями, острые шпили соборов, аллеи парков, кавалеры и дамы, плывущие в танце, — все, что ей приходилось видеть на картинках в сумароковских книгах. Но это были неясные, разорванные видения, целой же картины не получалось…
Возвращаясь домой, Дуняша увидела у скобяной лавки двоих: мужчину с русой бородой и подростка. Они сидели на скамеечке, тихо разговаривая. Увидев девушку, оба замолкли.
Когда она вошла в дом, русобородый сказал:
— Пойдем, Вася! Что-то хозяева косятся.
— Ну и пускай! — сердито шепнул мальчик. — Лавка закрыта, каждый может посидеть.
— Каждый, да не мы с тобой! — возразил отец.
…Кузьма уже вернулся и собирался ложиться спать.
— Батюшка, — сказала Дуня, войдя в горницу, — там какие-то двое сидят. Бродяги, что ли?
— Да, да! — озабоченно откликнулся отец. — Я уже который раз примечаю… Не ровен час — ограбят! Надобно будочнику сказать.
3
Русобородый стоял у стены, руки и ноги его были закованы в кандалы.
— Как звать?
— Хлебников, Иван Петров.
Прапорщик Городчаков строго переспросил:
— Так ли?
Арестант угрюмо сказал:
— Хлебниковы мы!
— Здешний?
— Никак нет. Казанский… Деревня Мурино…
— В Москву зачем пожаловал?
— А затем, что в наших краях смутно и голодно.
— Где в Москве проживал?
— У разных… Кто за плату приютит, кто по доброте.