— Семейный?
— Была баба, да померла, ваше благородие. Детей бог не послал.
— А мальчонка, что с тобой разгуливал? Куда девался?
— Это какой же?
— Ты дурачком не прикидывайся! Люди видели!
— А! Верно!.. Пристал ко мне сиротка.
— Послушай! — гаркнул прапорщик. — Я из тебя правду выколочу!
— Воля ваша! — тихо сказал арестант.
— Кто тебя в Москву послал?
— Никто, ваше благородие.
— Врешь, сукин сын! — загремел офицер. — А письма воровские кто подбрасывал? Кто Емельку злодея расхваливал? Мне все известно.
— Ежели известно, то и допытываться незачем! — сказал арестант.
Прапорщик поднялся из-за стола, не спеша подошел к нему и, размахнувшись, ткнул его кулаком в переносицу. Городчаков был мал ростом, кривоног, но кулачищи у него были огромные. Арестант пошатнулся, звеня цепями, из носу потекла струйка крови.
— Это для начала! — сказал офицер.
Арестант молчал.
Прапорщик пошел обратно к столу, тряхнул колокольчик.
— Зови людей! — приказал он вошедшему солдату. — По одному.
Ввели Дударева. Он снял шапку, поклонился в пояс. Прапорщик спросил об имени, месте жительства, занятиях.
— Дударев Кузьма! — ответил тот. — Бригадира Сумарокова крепостной человек. Проживаю в Москве на оброке, с его, барского, дозволения.
— Знаешь его? — указал офицер на арестанта.
— Видал! — ответил Дударев. — Летом, что ни вечер, повадился он с каким-то мальчонкой у нашей лавки сколачиваться.
— А прежде был он тебе знаком?
— И видом не видывал! Вот крест!
— Какие он тебе листки давал? Что насчет вора Емельки сказывал?
— Господь с тобой, ваше благородие! — воскликнул Кузьма, бросив испуганный взгляд на арестанта. — Ничего такого не было… Вижу — чужой человек бродит вокруг дома. Думаю: а ну, как ночью вломится да ограбит. Я стражнику и сказал. А про письма ведать не ведаю… И дел от него худых не видал.
— Ладно, Дударев! — сказал прапорщик. — Ступай пока! Там видно будет. Ну, а ежели врешь, на себя пеняй!
Кузьма поспешно удалился. Вошел человек с кругленьким брюшком, редкой бородкой.
— Мухин Терентий, московский целовальник! — ответил он на вопрос прапорщика. Затем рассказал, что арестованного встречал дважды: один раз в Коломне, потом в Москве, у Разгуляя. Называл он себя Седухиным, о самозванце говорил, будто его, Емельку, многие генералы и архиереи признали царем Петром Третьим.
— Должно быть, из раскольников он, добавил целовальник. — Они, поганцы, за злодея Пугача богу молятся.
После Мухина ввели третьего свидетеля. Арестант, взглянув на него, побледнел.
— Прохоров Тимофей, — отрапортовал он. — Из государственных крестьян. Кучером служу при экспедиции кремлевской. Молодца этого встрел весной, кажись, на вербной… Подле церкви мутил он народ да бунтовские письма по рукам раздавал… Пригляделся я к нему, кажется — личность его знакомая. Все думаю: где я его прежде видел? Вспомнил-таки! В семьдесят первом году, когда чума была, он меж главных разбойников находился.
— Погоди-ка! — сказал прапорщик. — Не ошибаешься ли?
— Никак нет, ваше благородие. Он самый.
— А ты что скажешь? — обратился офицер к арестанту.
— Напраслину говорит, — ответил тот глухо.
— Ах ты, бесстыжий! — возмутился кучер. — Неужто позабыл, как ваши разбойники притащили карету к Чудову монастырю, а вы — атаманы — у костра грелись? Лошадей выпрягли, а один мне приказывает: «Ступай подале!» Я говорю: так, мол, и так, карета казенная, мне доверена! А этот, — он указал на русобородого, — почал гоготать и приглашает: «Оставайся с нами, мы тебя в обчество примем!» Верьте мне, ваше благородие! Как на духу рассказываю. И как вспомнил я про это, такая меня обида взяла… Что же это, думаю? Всех злодеев переловили, а этот целехонек и опять по Москве без стыда шатается… Потом встрел я его еще раз и стражникам указал: ловите, говорю, грабителя! Слава те господи, поймали наконец!
Прапорщик отпустил кучера.
— Ну, каналья! — обратился он к арестанту. — Теперь признаешься? Кем послан? Кто твои сообщники?
— Что раньше говорил, на том и теперь стою.
Городчаков кликнул караульного.
— В застенок его! — приказал он. — И на дыбу! Авось образумится…
Через несколько дней дознание было закончено. Было установлено, что русобородый являлся одним из вожаков тогдашнего возмущения, что имена Хлебников, Седухин и прочие, которыми называл он себя в разное время и в разных местах, — вымышленные, а в действительности он является московским жителем, занимался до чумы кузнечным ремеслом и зовется Степаном Аникиным.