— Выпьем! — нестройно закричали актеры. — Желаем всяческого благополучия, Авдотья Кузьминична!..
Дуня встала, низко поклонилась гостям. Егорушка сидел рядом с ней. Он почти ничего не ел.
— Чего пригорюнился? — вдруг обратился к нему хозяин. — Ты, братец, не опасайся! Знай, учи свои науки. Уж я тебя к делу пристрою. Мне грамотеи надобны. Намедни один приезжал, немец али француз — не разобрался! С ним можно большие дела делать. Вот ты и учи! Языки разные… и прочее! Возьму тебя помощником. Пойдешь?
— Право, не знаю, — сказал Егорушка. — Я тоже хотел бы в артисты.
— Ишь ты! — заметил кто-то из актеров. — В артисты! Для этого талант требуется… Дар божий!
— А у тебя-то самого он есть, талант? — оборвал его Каллиграф.
— У меня? — возмутился актер. — Ты не очень-то зазнавайся!
Он вскочил, сжав кулаки. Каллиграф тоже поднялся. Аблесимов и Петруша Страхов стали мирить подвыпивших служителей Мельпомены.
…Гости разошлись поздним вечером. Кузьма Григорьевич, осоловев от обильной еды и вина, отправился спать. Тетка Марья принялась убирать со стола. Егорушка с Дуней остались вдвоем.
— Как странно, — сказал мальчик. — Неужто мы никогда больше не увидим Александра Петровича?
— Быть может, на небе все свидимся, — сказала девушка задумчиво.
— Так в священном писании сказано, — кивнул Егорушка. — Только я этого не понимаю. Сколько умерло людей за тысячи лет, неужто все они живут на небе?
— Не тела их, а души, — сказала Дуняша.
— А какое обличье у человеческой души? — размышлял вслух Егорушка. — И, когда я сам помру, как мне узнать на небесах матушку, отца, Александра Петровича?.. Непонятно!
— А мне и подавно, — сказала Дуняша. — Учись! Когда-нибудь поймешь.
— Я учусь… Иное, правда, скучно, а иное любопытно! А что потом стану делать, сам не знаю. Все хотел в артисты. А может, этот правду сказал: нет у меня дара?
— Глупости! — возразила Дуняша. — Откуда ему это знать?
— Еще хотелось бы сочинять. Стихи, трагедии. Как Александр Петрович! Или картины рисовать!.. Ты дядю Ваню помнишь?
— Бог с ним совсем! — сказала девушка с досадой.
— Знаю, обидел тебя! Но он все-таки добрый. И любит тебя, это я тоже знаю… Мало ли что могло случиться. Ежели вернется, ты ведь простишь его, Дуняша?
— Нет! — Девушка смахнула слезу краем передника. — Никогда! Перегорело все во мне… Мал ты еще, Егор! — Она резко поднялась. — Я тебе постелю… Пора спать, завтра опять в классы пойдешь!
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
1
В воскресенье на петровском театре давали комедию французского автора Мариво «Игра любви и случая».
Публики было много: московские зрители успели полюбить этот театр, недавно открытый приезжим антрепренером, англичанином Медоксом, близ церкви Спаса на Копьях.
Петровский театр был более роскошный, нежели прежние. Зрительный зал, освещенный огнями хрустальных люстр, вмещал около ста изящно отделанных лож, несколько рядов кресел и многоместный партер. Вокруг зрительного зала помещались гостиные; в самой большой из них — зеркальной ротонде — по определенным дням устраивались маскарады, посещаемые множеством московских франтов и щеголих.
…Спектакль окончился рано. Лакеи в разноцветных ливреях с позументами толпились на ступенях подъезда, выкликая кареты своих господ. Театральные служители гасили люстры. Актеры разошлись по уборным снимать грим, переодеваться. Полчаса спустя они собрались в вестибюле, у выхода. Комик Ожогин, заменивший недавно умершего Каллиграфа, рассказывал одну из своих бесчисленных историй, представляя в лицах старую барыню и ее дворецкого. Актеры покатывались со смеху.
— Где же, однако, наш рыдван? — спросил мягким, напевным голосом знаменитый трагик Померанцев, любимец московской публики.
У Медокса было заведено развозить актеров после спектакля.
— Не будет нынче экипажа, Василий Петрович. Придется пешочком! — сказал Ожогин.
— Это почему же? — нахмурился Померанцев.
— Кучер Прохор напился.
— Ну и черт с ним!.. Неужто другого нельзя сыскать?
— А он, прохвост, и лошадей напоил, — ответил Ожогин серьезно. — Улеглись в стойлах своих и храпят.
Померанцев с недоумением посмотрел на комика. Актеры расхохотались.
— Ну, ну! — молвил Померанцев высокомерно. — Ты, кажется, братец, забываешься…
— Да я так только, Василий Петрович, — виновато пробормотал комик.