Ерменев усмехнулся:
— Ведь и сам ты участвовал в свалке: камни швырял в солдат!
— Может быть, не следовало мне так поступать, — ответил Егор. — Как-то все смешалось, разобраться нелегко…
Заходящее солнце стояло над рекой, над шпилями башен, окруженное багровыми тучами. Рыболовы собрали сачки и удочки. Только один высокий, костлявый старик еще оставался на берегу, вновь и вновь закидывая удочку.
Издали донесся невнятный гул. Он приближался. На противоположном, левом, берегу Сены показалось шествие, направлявшееся к Королевскому и Новому мостам. Тащились телеги и повозки, нагруженные ящиками, громыхали пушечные лафеты, валила толпа с ружьями, саблями, пиками.
— Погляди! — сказал Ерменев. — Добыли все-таки оружие.
Толпа все шла и шла… Вот она уже вступила на мост, переправилась на правый берег. Нестройное пение, невнятные выкрики, грохот колес… Из хаоса звуков выделяется один грозный, страстный крик:
— В Бастилию!..
4
Ночь… Городские власти распорядились, чтобы жители не гасили ламп и не закрывали окон ставнями.
Егор идет по улице. В Ситэ, невдалеке от Собора Парижской богоматери, он натыкается на сторожевой пост. На перекрестке пушка, вокруг нее четверо горожан с ружьями.
— Куда? — К нему подошел один из караульных. У него на боку висит кавалерийская сабля.
— На улицу Тампль, — объяснил Егор.
— Кто такой?
— Студент.
— Студенты бывают разные. А что это у тебя на шляпе?
Егор в недоумении снял шляпу. На ней был прикреплен высохший лист каштана.
— Ах это? В воскресенье я был в Пале-Рояле, когда гражданин Демулен…
— Стало быть, ты не из аристократов?
— О нет!
— Не годится твоя кокарда! У нас теперь новая — красная с синим.
— Зеленый цвет носят придворные графа д’Артуа, — пояснил другой караульный, сидевший возле пушки. — А красный с синим — это цвета города Парижа.
— Я не знал, — сказал Егор.
— Пропусти студента, Юлен! — сказал тот, что сидел.
Юлен пристально поглядел в глаза юноше:
— Так и быть, возьму грех на душу…
Он достал из кармана красно-синий бант:
— Возьми и проходи!
— Благодарю! — Егор прикрепил кокарду к шляпе и пошел дальше.
Повсюду кипела работа. На улицах и площадях мужчины, женщины, уличные мальчишки разбирали мостовую. На перекрестках воздвигались баррикады.
У бульвара Тампль Егора снова задержали. На этот раз допрос был более придирчивым: «Куда? К кому? Зачем?»
Один из патрульных сказал начальнику:
— Я его знаю! Можно пропустить!
— Рени! — обрадовался Егор.
— Ты не записался? — спросил Рени.
— Куда? — не понял Егор.
— В национальную гвардию. Запись идет по городским округам еще с вечера.
— Нет.
— Предпочитаешь оставаться зрителем? — усмехнулся Рени. — Это не всегда безопасно.
— Да я не трушу! — горячо возразил Егор. — Тут совсем другое!..
— Пора решаться! — сказал Рени строго. — Раздумывать некогда. — Он пожал Егору руку и отошел.
Взошло солнце… Егор остановился у подъезда дома, где жили Ромм и Строганов. Не слишком ли рано? Может быть, еще спят…
Он прошелся по панели взад и вперед, и, когда уже собирался войти, они показались у подъезда. С ними еще один незнакомый пожилой человек. Он еще меньше ростом, чем Жильбер Ромм, — почти карлик. И так же некрасив: непомерно большая голова, морщинистая кожа, зеленый цвет лица, тонкие бескровные губы… Но глаза у него живые, глубокие, и они придают этому некрасивому лицу странную притягательную силу.
— Вот и ты! — радостно воскликнул Павел Строганов, завидев Егора. — Где же пропадал? Мы не виделись целую вечность…
— Только один день, — улыбнулся Егор.
— Разве? Впрочем, теперь один день это почти вечность! Вот гляди!
Строганов гордо указал на свою саблю.
— Жаль, не дали ни ружья, ни пистолета. Говорят: молод еще, а огнестрельного оружия мало. Жаль!.. Но ничего, потом добудем!
Ромм, любуясь воспитанником, сказал:
— Неправда ли, бравый гвардеец? А вы, друг мой? Записались?
Егор замялся.
— Нет еще…
— Не имеет значения, — успокоил его Ромм. — Это лишь формальность. Есть ваше имя в списках или нет, — сражаться вам никто не запретит!
Он представил Егора своему спутнику:
— Вот еще один русский юноша, одержимый ненавистью к деспотизму.
Тот внимательно поглядел на Егора.