— Может быть. Но я надеюсь, что перед этим ты о многом подумаешь на трезвую голову.
Даша шипела и ругалась, но это можно было не слушать, информационной ценности никакой. Гораздо важнее для Ники было то, что ее сестра, возможно, все-таки думала о своем состоянии.
Наблюдением за Дашей дело не ограничилось. Ника действительно порой выезжала в деревню, но не только для того, чтобы проверить почту. Она давно уже несколько раз перечитала документы, собранные тем дебоширом, и пыталась найти новые случаи.
Случаи были. Как странно… Когда она обожала «Белый свет», ей казалось, что иное просто невозможно. Замгарин принимают не все, но почти все. Все люди, которые имеют значение, а остальные — так, массовка, причем массовка тупая, неспособная понять исключительность этого препарата.
Теперь же оказалось, что замгарин критиковали давно, просто делалось это в частном порядке: записями в соцсетях, расследованиями каких-то малоизвестных блогеров. Многие из этих расследований были вовсе не «истеричными воплями», как называла их Люда. Нет, в них чувствовался грамотный подход, там люди точно знали, что делают. Это были полноценные аналитические статьи, которые вполне достойно смотрелись бы на серьезных порталах, в газетах, в журналах…
Однако в газетах, журналах и порталах их не было. Ника не могла не вспомнить собственную попытку написать статью про замгарин. Статья не появилась, и мятежные мысли были выжжены на корню. Вопрос в том, кто был инициатором всего этого… Сама Люда? Вряд ли. Она — королева на своим портале, но она не имеет никакого отношения к редакционной политике других изданий.
А ведь они действуют одинаково, значит, сообща! За всем этим должен был стоять куратор — и наверняка стоял.
Все дороги вели к «Белому свету». Люда Клещенко входила в его совет, там же была Марина Сулина, которая и привезла замгарин в Россию — сама-то она была гражданкой Германии. Теперь уже какая-то картинка вырисовывалась, но принять ее Ника не могла и все искала в своих рассуждениях ошибку.
Почему не могла? А она тогда сама себе казалась шизофреничкой. От ее рассуждений веяло какой-то теорией заговора! Очень просто обвинить во всем масонов, рептилоидов или вот людей, принимающих замгарин… Но ведь это просто успокоительный препарат! Или нет? Теперь уже явно нет…
Одно только Ника знала наверняка: они с Дашкой оказались втянуты во что-то серьезное, огромное и непонятное. То, с чем они двое никак не смогут справиться без помощи со стороны.
Макс прекрасно знал, что так нельзя. Вот только доказывать, что так нельзя, запертой двери как-то бесперспективно.
Так что, пока он оставался в больнице, он был беспомощен. Макс был силен, а санитары — еще сильнее, шансов на побег у него не оставалось. Выбраться законным путем он тоже не мог, потому что никто ему такого пути не давал.
А замгарин его действительно заставили принимать. Знакомство с «тем самым» препаратом, от которого весь мир сошел с ума, было крайне неприятным. Макса вынудили пить по десять таблеток в сутки — пять утром, пять вечером. Было такое ощущение, что его травят крысиным ядом. Его постоянно рвало, температура не опускалась ниже тридцати семи с половиной, болели мышцы, кружилась голова, он стремительно слабел. Максу, давней жертве похмелий, было не привыкать к плохому самочувствию, и он сопротивлялся, сколько мог. Но в какой-то момент пришлось признать, что «слишком много» бывает даже для него.
Он давно уже потерял счет дням, в крошечной одиночной палате не было окон. Поэтому он и не знал, сколько времени понадобилось замгарину, чтобы окончательно его свалить. Макс больше не мог ничего, вообще ничего. Не то что с санитарами драться, даже с кровати встать. Он пребывал в полусне, то выныривая в реальность, то снова погружаясь в вязкие, мучительные грезы, которые он толком и не запоминал.
Врачи то ли испугались, что переборщили, то ли были довольны прогрессом, и дозировку они снизили. Восемь таблеток в день, потом — шесть. И вот на шести он уже мог вставать с кровати и даже немного ходить.
Он теперь напоминал тень прежнего себя: похудел так сильно, что под бледной кожей отчетливо проступили кости. У него болело все, что в принципе может болеть. Его мучили яркий свет и слишком громкие звуки. Желудок работал непредсказуемо и странно.
Но вот ведь какое дело… При всех своих побочках, прямого действия замгарин на него не оказывал. Макс понял это, когда ему стало получше, ухватился за эту мысль и уже не отпускал.