Но вот теперь спросили, и врать было куда опасней, чем говорить правду.
— И я. Вместе с Дашей.
— Ты считаешь, что это правильный поступок? — холодно поинтересовалась Люда. — Ник, не делай вид, что ничего не понимаешь. Ты же умная девочка.
— И как умная девочка я должна сделать — что? Удобно уволиться? Знаешь, как-то не хочется.
— Твоей сестре, думаю, тоже не хотелось.
— Но ее все равно «ушли»? Да, я думала об этом. И меня так можно. Как же хорошо, что ты этого делать не будешь.
— Никуша, ты, как истинная журналистка, умеешь заинтриговать. Почему бы я не стала увольнять тебя, если бы вдруг захотела?
— Потому что при увольнении я не исчезну в пустоту, мне нужно будет куда-то податься, и для меня возможны два варианта. Первый — я иду работать в какое-нибудь менее значимое издание и из чистой бабьей мстительности начинаю писать статью про замгарин. Как человек с опытом его приема, чуть не потерявший сестру. Как думаешь, многим это понравится? Если учитывать, что противников у замгарина тоже немало.
— Не каждое издание решится публиковать такой материал, — спокойно указала Люда.
— Верно, это мой вариант номер два: меня мистическим образом не берут больше работать СМИ. Это же не значит, что я прекращу писать!
— Только не говори мне, что ты опустишься до кляуз в социальных сетях.
— Соцсети бывают разные, — рассудила Ника. — Заведу блог, посвящу его только критике замгарина и буду развивать.
— И что это будет? Хроники одного нытья?
— Почему же? Я буду писать не только о себе и Даше. Помнишь того буйного джентльмена, который как-то ввалился в редакцию и кричал про мертвых детей? Про такие истории тоже писать буду.
Вот тут Люда отреагировала эмоциональней, чем ожидала Ника. Редактор подобралась, напряглась, как гончая, вдруг почуявшая след.
— А что, у тебя остались бумаги, которые передал тебе тот псих?
Это был сложный момент — один из многих. Ника могла бы сказать, и вполне честно, что у нее есть фото бумаг — которые можно разослать кому угодно, сделать любое количество копий. Если бы она была уверена, что такое заявление, вне всяких сомнений тянувшее на шантаж, ее защитит.
Но иногда шантаж заходит слишком далеко. Ника уже убедилась, что у Люды очень серьезные связи. Если она вдруг станет реально опасной для «Белого света», что будет проще: пойти на ее условия или избавиться от нее?
Поэтому Ника решила не провоцировать силу, которую не понимала.
— Нет, бумаг у меня нет. Но я помню, о чем говорил тот мужчина.
— Тот мужчина закончил свой путь в сумасшедшем доме.
И это Ника тоже восприняла как предупреждение: вот что бывает с теми, кто не сумел с нами поладить. Но отступать она не собиралась:
— Все равно, ты же знаешь, что важен в основном шум. А кому нужен этот шум? Мне так точно нет. Моя жизнь меня вполне устраивает, я не собираюсь соваться в такую грязь.
— Даже после того, что случилось с Дашей?
— Даша жива и здорова, скоро она снова найдет работу. Мне этого достаточно.
— Я тебя понимаю… Ладно, хорошо, что мы поговорили, не люблю недомолвок. Иди работать, извини, что отвлекла ради таких мелочей!
— Пустое.
Они не говорили ни о каком соглашении напрямую, но обеим все было ясно. Даша наверняка скоро найдет работу, больше ее гнать не будут — если она будет молчать. С Никой то же самое. Она доказала, что ее лучше держать близко.
Понятное дело, работать ей станет сложнее. Наверняка ей больше не будут давать интересных заданий, да и отношения с другими журналистами изменятся. Но она будет при деле, и, пока она молчит, ей не придется враждовать с той громадой, которая таится в тенях.
И это хорошо. Битвы за справедливость и мир во всем мире Ника предпочитала оставить другим. Ей же хотелось просто жить спокойно.
Он потерял в этой проклятой дыре три недели жизни. Но Макс уже убедился, что это не предел. Он правильно сделал, что затаился, изобразил покорность. Были и те, кто этого сделать не додумался, и они поплатились за свое упрямство.
Макс внимательно наблюдал за отделением буйных, откуда перевелся он сам. Оказалось, что здесь никого все-таки не убивают. А еще оказалось, что смерть — это не худший исход.
Те пациенты, которые отчаянно держались за свою ненависть и отказывались смиряться, получали нечто большее, чем замгарин. Макс не знал, что именно, в клинике старались избегать ярлыков и этикеток. Но после нескольких уколов этой дряни пациенты становились тихими и смирными. Они готовы были часами лежать на кровати и пялиться в потолок, будто не было в мире зрелища прекрасней. Если же они поднимались на ноги, преимущественно по воле санитаров, они бродили по коридорам безвольными болванчиками.