При этом уколы прекращались, а просветление не наступало, процесс был необратим. Когда Макс осознал, что чувствует человек, которого пуля задела по касательной — и не более того.
Теперь ему требовалось вести себя в два раза осторожней. Если врачи поймут, что замгарин на него не действует, свои уколы он получит сразу же, тут без вариантов. Макс внимательно наблюдал за другими пациентами и копировал их поведение. Он уже понял, что нужно подавлять только эмоции — но не мысли. Никто здесь не становился глупее, они свободно общались, играли в шахматы, читали книги, строили планы на будущее.
А главное, никто из них не проникся любовью к замгарину и его создателям. В этом был подвох, который Макс чуть не упустил. Если бы он вдруг заявил, что нет в мире ничего милее этих таблеточек, его игру мигом раскрыли бы.
Нет, память пациентам не изменяла, они знали, что замгарин принес в их жизнь проблемы. Они смирялись с тем, что им придется регулярно его принимать, чтобы вернуть своих близких и получить место в цивилизованном обществе. Как только врачи приходили к выводу, что пациент движется в нужном направлении, его вызывали на комиссию. Кого-то после этого возвращали на лечение, но многих все-таки выпускали на свободу.
Прошло больше трех недель, прежде чем Макс получил приглашение на такой экзамен. Встреча проходила в большом светлом зале. За длинным столом собралась комиссия из пяти врачей, а перед ними поставили стул для пациента. Ты на виду, укрыться негде, а из-за высоких кресел получается, что врачи смотрят на тебя свысока, а ты сидишь перед ними, поджимая коленки, как проштрафившийся школьник. Макс понимал, что это не случайно. Здесь ничего случайного нет.
Но поддаваться на такие очевидные трюки он не собирался. Он говорил с ними спокойно, без страха, на равных. Со смешком признал, что сглупил, когда устроил ту клоунаду в редакции. Сожалел, что доставил столько неприятностей Эвелине. Стыдился своей недавней алкогольной зависимости. И все было бы не так уж плохо, если бы речь не зашла о его сыне.
— Скажите, вы отказались от идеи мести за Франика?
— Да, — невозмутимо соврал он. Он к такому готовился, должен выдержать!
— Вы по-прежнему считаете его смерть преступлением?
— Я считаю ее трагедией.
— Вы не совсем точно ответили на мой вопрос, — нахмурился врач.
— Я до сих пор не знаю, что это было, я просто больше не думаю об этом.
Перед глазами снова мелькало лицо сына — то счастливое, то уже бледное, безразличное ко всему… Как будто Франик смотрел на него и осуждал. От этого сложнее было говорить ровно и делать вид, что ему все равно, но Макс кое-как справлялся.
Вот только врачи не собирались оставлять его в покое.
— Вы считаете, что ваша бывшая жена могла сделать для сына больше?
— Может быть. Я не знаю, чем была в то время занята Эвелина. Возможно, это было объективно важнее. В шесть лет ребенок — это еще чистый лист. Невозможно определить, насколько полезен он был бы для общества. А то, что делает Эвелина, важно уже сейчас, для многих людей.
— То есть, это адекватный обмен — одна жизнь, еще и не приносящая пользы, на многие?
— Да.
— Даже если это жизнь вашего сына?
— То, что он был моим сыном, не разумная, а эмоциональная реакция, — указал Макс.
И даже сейчас у него не дрогнул голос, хотя внутри все холодело. Он признавал, что его сын был неважен, ведь именно так работает мозг, отравленный замгарином, Макс уже убедился в этом.
Он думал, что больнее не будет, а получил лишь новый удар. Вопрос — как кусок стекла под кожу.
— И для вас ничего не изменил тот факт, что это был ваш единственный ребенок?
— Пока единственный, — уточнил Макс. — Мне тридцать восемь лет. Вероятность того, что у меня еще будут дети, очень высока. Я просто не буду больше связываться с такими женщинами, как Эвелина. Это, по крайней мере, даст мне возможность не называть своих детей Франиками!
Врачи рассмеялись, и он смеялся вместе с ними. Не важно, что он чувствовал и насколько больно ему было. Макс уже заметил: атмосфера в комнате изменилась, стала дружелюбней. Опасный рубеж пройден, и пройден удачно.
Его расчет оказался верным: после шутки его больше ни о чем не спрашивали. Вечером того же дня он узнал, что его выписывают, а утром покинул больницу.
Это не значит, что он сразу же был за все прощен и принят в сообщество самопровозглашенных «исключительных людей». Макс не сомневался: за его приемом замгарина будут следить. И за его поступками будут наблюдать, тщательно их оценивая. Так что ему больше нельзя переть напролом, второй раз в психушку его не отправят, все будет намного хуже. Он пока не знал, что делать и как себя вести.