Вот только теперь денег ему не хватало, так что чертям собачьим пришлось остаться без компании.
— Почему ты выбрала именно меня? — полюбопытствовал Макс, впервые приехав на объект.
— Потому что ты — лучший художник, которого я знаю, нет? — усмехнулась Женя.
— Нет. Не поэтому.
— Ну тогда прими ту причину, которую дали. О настоящих причинах скромные девочки вслух не говорят.
Но «скромной девочке» и не нужно было говорить вслух, она ему с первого взгляда дала понять правду. Платье, в котором она встречала его, было настолько коротким, что уступило бы иной майке. Жене ведь было что показать: фигура у нее была идеальной. Не модельной, а женственной, с плавными изгибами, чуть подтянутой, но в меру. И кожа идеальная — фарфоровая, без единого пятнышка. И кудри буйные, медные. И глаза зеленые, как трава в мае — до того, как солнце испортит ее желтизной.
Женя могла напялить на себя мешок из-под картошки и все равно остаться красивой. Поэтому идеальное тело и фарфоровую кожу она показывала редко и скупо, она сделала это привилегией. В прошлый раз, когда они с Максом встречались, она была затянута в черное от шеи до пят. Теперь же ему казалось, что он попал в первую сцену какого-нибудь дорогого, отлично снятого и все же банального порнофильма.
Сейчас она смотрела на него без слов, взгляд был манящим и как будто горячим, как переливы последнего огня по углям. Макс не поддался. Он забрал из машины сумку и прошел мимо Жени в дом.
Она поняла его так же легко, как он — ее. Иначе и быть не могло: Женя была до Эвелины, чуть-чуть — во время Эвелины, и он не сомневался, что будет она и после. Но не прямо сейчас, хотя, надо признать, ее красота все еще действовала на него, особенно после затянувшегося одиночества. По сути, сегодня она сделала ему два предложения, и то, что связано с работой, он принял, а вот насчет второго сомневался.
— Я слышала о твоем сыне, — сказала она, оставаясь у него за спиной. — Я тебе очень сочувствую, Макс…
— Давай не будем, — прервал он.
Думать о сыне было все еще больно. Макс не знал, будет ли когда-нибудь иначе. Нынешний опыт показывал, что время ни хрена не лечит.
Женя настаивать не стала, она никогда не рвалась лезть в душу, тела интересовали ее куда больше.
— Нужно будет расписать восемь залов, ты видел в моем сообщении, — сказала она. — Оплата очень хорошая, я тебе выбила больше, чем обычно платят, раза в два!
— Молодец.
— Свинья ты все-таки, Сотов!
— Свинья, — легко согласился Макс. — А ты — молодец. В этом балансе и будем существовать.
— Повезло тебе, что я не обидчивая, — хмыкнула Женя. — Оплату можно получить сразу, а можно — частями, по мере готовности.
— Частями давай, мне бабки нужны.
— Серьезно, что ли?
Она была искренне удивлена, и это лишний раз доказывало Максу, что она ничего не знала о его проблемах.
— Бывает и так.
— И на что ж тебе вдруг бабки понадобились? Сказал бы раньше, я в любой момент халтурку подогнать могу!
— Не нужны мне твои халтурки, просто плати вовремя, если есть такая возможность.
Он уже нашел в Даркнете человека, который знал, откуда взялся замгарин. Вопрос стоял лишь за ценой, и цена эта была немаленькой. Но если договориться платить частями… может получиться. Или, как вариант, кредит взять, а потом уже с гонораров отдавать. Все это Макс продумывал просто как детали, ему важна была лишь его цель.
Может, поэтому он и не обратил внимания на Женю, как бы она ни вилась вокруг него. Она обиделась, но не сдалась. На следующий день она снова была рядом, просто сменила платье на топ и шортики. Шортики были такими короткими и натянуты оказались так высоко, что Жене любой гинеколог дал бы по лбу. Но вряд ли ее это остановило бы, она всегда умела добиваться своего.
Это вовсе не означало, что у нее должно было получиться. В упрямстве она никогда не могла его превзойти. Они оба уже усвоили: если Макс чего-то не хочет делать, она его никак не заставит, никаким пряником, а кнута против него и не было никогда.
Вот только он все-таки склонялся к мысли, что хочет. Макс старался занять все время работой, но в какой-то момент даже у него заканчивались силы и вдохновение, приходилось отправляться в постель хоть на пару часов. А там было холодно — и там ждали сны. Злые и изматывающие. Протянутые к нему детские руки, болезненно худые, бледные, в кровавых трещинах. Эвелина, которую он, Макс, убивает снова и снова. Франик, живой, но не прежний, не такой, каким он был перед смертью, а уже изменившийся — лысый, серовато-бледный, с нездорово блестящими глазами.