При жизни Аверина у них не получилось бы сделать это. Они ведь пытались: вызывали его на дебаты, писали про него пакостные статейки. Но на дебаты он приходил и разносил любого соперника в пух и прах, на статьи отвечал статьями, куда более талантливыми и едкими. Он стал противником, которого можно победить только одним способом.
Они и победили, заставили его молчать, а уже потом вываляли его имя в грязи. И у них все получилось! Теперь Аверина не цитировали, хотя он был прав во всем. Записи его выступлений спешно убирались из эфиров. А главное, никто за него не вступился! Если бы его убили — уже звучали бы гневные речи с каждой трибуны. Но вот эта пошлая тема… ее избегали, чтобы ненароком не замазаться. Люди старой закалки — они порой такие. Не боящиеся боя, но боящиеся грязного белья.
Их Ника еще как-то могла оправдать… Но его ученики — с ними-то что не так? Где они все? Втянули язык в задницу, опустили глаза и идут дальше?
Ника злилась на них ровно до того момента, как поняла: она такая же. Она стала такой раньше всех. С опущенным взглядом и языком в известном месте. Ей страшно — но и ученикам тоже страшно! Они видят, как легко раздавили великолепную многолетнюю репутацию профессора. Они не хотят связываться с машиной, способной на такое. Уж лучше пусть кто-нибудь другой или оно само… А потом станет слишком поздно.
Или не станет.
Впервые со смерти Аверина Ника почувствовала, как гнев, уже почти позабытый, выжигает в ее душе страх. Она по-прежнему не была уверена, что ее не раздавят, что от ее стараний будет хоть какая-то польза. Но она должна была попробовать.
Поэтому она набрала номер Юли, надеясь, что еще не занесена в черный список. Надеялась не зря, Юля все-таки ответила ей, хотя от ее голоса веяло январем.
— Чего тебе?
— Нам нужно встретиться, — ответила Ника.
— Зачем?
— Кое-кого помянем.
Нужно было молчать. Молчать, даже когда слова грозят разорвать горло, потому что кто-то должен говорить, когда молчат другие. Макс не знал, сколько еще он так выдержит. Он утешал себя лишь тем, что это временно, он обязательно что-то придумает, он просто пока не представлял, что.
Они ведь подловили его, это нужно признать. Макс не боялся боли — и смерти, так они бы его не остановили. Но он не мог допустить, чтобы из-за него пострадал кто-то другой. Даже при том, что не любил Женю — в этом чувствовалась определенная ирония. Он уже впустил ее в свой мир и должен был нести ответственность за последствия.
Его блог простаивал которую неделю. Он начал терять подписчиков. А те, что оставались, не поддерживали его — они злились. Они думали, что он испугался или продался, и это больно било по Максу. У него даже не было возможности оправдаться, он не мог так подставить Женю, рассказать, что ее избили и изнасиловали, ей и без его болтовни еще придется жить с этим дальше. Поэтому он сжимал зубы и молчал, ожидая той самой идеи, которая поможет со всем этим покончить.
Сама Женя о его мучениях ничего не знала. Она поправлялась, но очень медленно, часто плакала, и от этих слез ему удавиться хотелось. Он не мог отомстить за нее — как раз из-за Жени и ее будущего! Замкнутый круг, безвыходная ситуация.
Поэтому он старался поменьше времени проводить в интернете и побольше — в больнице. Рядом с Женей можно было жить одним моментом и не думать о той грандиозной свинцовой туче, которая уже наливалась грозой на горизонте его будущего.
Сегодня он пришел совсем рано — гораздо раньше, чем обычно. Правда, получилось неловко: его к Жене не пустили — сказали, что там какие-то процедуры. Пришлось ждать в холодном пустом коридоре, где даже стула не было — не предусмотрено.
От нечего делать Макс шагами измерял коридор, медленно и тихо, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания. Вот и не привлек… Он подошел к ординаторской так тихо, что медсестры не услышали его даже через открытую дверь и продолжили разговор.
— Как же она меня бесит! Я вообще не понимаю, почему она здесь торчит!
— По-моему, ты к ней слишком строга…
— Да? Она уже сегодня успела санитарку обматерить! Сегодня — а сколько того дня прошло? Если такая принцесса, лежала бы себе в частной клинике, где ей утирали бы сопли батистовым платочком! А лучше — в санатории, потому что в больнице ей делать нечего.
— Нет, ну ты тоже совесть имей, Галь! Девочку избили и изнасиловали!
Изначально Макс слушал их скорее от скуки, не придавая их словам особого значения, а вот теперь насторожился. Он замер, даже дышать боялся, чтобы не спугнуть двух женщин.