Их внутренние распри обеспечивали некий период стабильности, который можно было посвятить разработке вакцины и вспомогательных лекарств.
А там все шло даже лучше, чем смел надеяться Макс, когда ввязывался в эту авантюру. Вакцина, вырабатывающая невосприимчивость к замгарину у детей, была на стадии регистрации. Вакцина для адептов с небольшим стажем проходила последнюю стадию испытаний. А главное, появилась вакцина, действовавшая на измененных адептов.
Правда, эффект ее был ограниченным. Она не могла вернуть адептам прежнюю внешность — и никакие препараты не могли. Было окончательно установлено, что после десяти месяцев приема замгарина его физическое воздействие становится необратимым.
Зато вакцина полностью аннулировала его наркотический эффект, вот только Шурику это на пользу не пошло. Он наверняка уже сто раз пожалел, что предпочел испытания, а не тюрьму. Потеря замгарина здорово ударила по его и без того расшатанной нервной системе. Как и многие другие адепты со стажем, он просто не умел справляться с переживаниями самостоятельно… И это Шурик, у которого изначально и переживаний-то никаких не было, он начал принимать отраву исключительно для того, чтобы стать частью сообщества!
Но теперь все это стало неважным. Он метался по палате, как раненый зверь, и бросался на всех, кто рисковал подойти слишком близко. Макс несколько раз пытался поговорить с ним, но получал лишь непрекращающийся поток проклятий.
— Ну и что тогда? — удивлялся Макс в беседах с главным врачом. — Какой смысл колоть им эту вакцину, если она их с ума сводит?
— Не у всех такая реакция, как у вашего родственника. Он, надо сказать, стал самым негативным примером. Из двадцати человек, которым мы вкололи вакцину первым, шестнадцать демонстрируют стабильное психическое восстановление.
— Психическое — да… а физическое?
— Этого уже не будет, и сложно сказать, какое влияние окажет на них отмена замгарина в долгосрочной перспективе. Но нужно проверять, нужно пробовать. Никто из этих шестнадцати не высказал сожаления по поводу возвращения критического мышления.
— А жить с такими рожами они как собираются?
— Не будьте, пожалуйста, столь категоричны в суждениях, особенно при них!
— При них я не собираюсь, но их здесь нет, — рассудил Макс. — Так как же?
— Пластическая хирургия, парики, макияж — ресурсов хватает, было бы желание.
— Ну, у этих шестнадцати желание определенно есть. А остальные четыре? С ними что?
— Пример их реакции вы уже получили от Александра.
— Яс-сно…
— Не спешите с выводами, ничего еще не ясно. Да, сейчас эти пациенты ведут себя буйно и едва ли адекватно. Но, возможно, дальше все изменится? Более восьмидесяти процентов получили шанс на новую, полноценную жизнь. Уже это отличный результат.
Да уж, если смотреть только на цифры, результат отличный. Но ведь человеческие жизни — это больше, чем цифры. Каждый из этих четверых — чей-то сын, муж, друг… И до введения вакцины они еще могли исполнять эти роли, а теперь уже нет. Наверно, это адекватная цена за общий успех, но ровно до тех пор, пока ее не придется платить лично тебе.
Макс старался думать о хорошем. Он не сдавался, он ездил к Шурику при каждой возможности — и неизменно получал свое ведро проклятий. Он начал приезжать раз в неделю, потом — раз в две недели, и даже эти редкие визиты раздражали Макса, потому что отвлекали его от по-настоящему важных дел.
В этот день он ехать туда не собирался — а пришлось. Ему позвонили.
— Максим Иванович, вы не могли бы к нам приехать как можно быстрее?
Голос врача звучал напряженно. Максу это не понравилось.
— Что случилось? Что-то с Шуриком?
— Лучше не по телефону. Вы приедете?
— Да.
Он бросил все, он сразу же отправился в клинику. Он спешил, потому что надеялся чем-то помочь — хотя в глубине души уже чувствовал, что опоздал. Предчувствие оказалось верным, да и врач был прав: о таком лучше не говорить по телефону.
Шурик был мертв. Он умер ночью — за ним не следили, считали, что палаты, где нет ничего острого, будет достаточно для его безопасности. Зря они так, конечно… Он был безумен, но не глуп, такой вот парадокс.
В момент, когда паника в его душе достигла предела, он просто перегрыз себе вены на руках. Уже сам этот поступок выдавал, что стало с его сознанием, до какой черты он дошел. Но если бы все ограничилось этим, он бы дожил до утра. Шурик то ли знал об этом, то ли просто забыл о покое. Он метался по комнате, оставляя на стенах кровавые надписи и этим не давая потоку остановиться. Когда потеря крови стала слишком значительной, он потерял сознание. Если бы он был прежним, он бы, может, и дотянул до прихода врачей. Но у замгаринщиков со стажем и так здоровье ни к черту, особенно сосуды…