Она принялась споро полоскать белье, а сама все думала о брате, матери и об отце. Она не понимала, чем могла прогневить батюшку, что он на второй срок запродал ее. Понятно, что он хочет пить вино, петь и плакать о сгинувшем старшем сыне, но заработала бы она ему на вино и дома… Она углубилась в работу и не сразу услышала, как по самой кромке берега продираются через ивняк двое верховых.
– Тррры! Вот она! – сказал первый.
– Она! Куда ей деться? – ответил голос Соковнина.
Липка поднялась с колен и стояла на узких, в два полубревна, мостках, не зная, чего ей ждать и что ей делать. Первым всадником был Трубецкой. Он щурился на Липку с седла, посверкивая шитым серебром охабнем с большим бархатным воротником. На голове боярина была высокая соболья горлатная шапка. Соковнин же был в домашнем кафтане и на обычной, невыездной лошади: видимо, этому выезду он не придавал значения.
Липка поднялась с колен и стояла на узких, в два полубревна, мостках, не зная, чего ей ждать и что ей делать.
– Вот отполоскает – и забирай, – сказал Соковнин.
– Отныне мое дело – когда и как забирать! – ответил сухо Трубецкой. – Моя воля!
– Твоя воля, батюшко…
– Правь домой!
Трубецкой медленно слез с лошади, накинул узду на куст ивняка и подбоченился, разглядывая Липку. Затем ступил на мостки и крикнул:
– Девка Липка! Ведомо ли тебе, что отныне ты мне станешь служить? Иди, держись стремени и не противься! Что исполнилась?
Липка невольно отступила назад. Лапоть свалился с ее ноги и остался единственной преградой между нею и страшным боярином.
В один миг все ее надежды на волю, на родной дом рухнули, и безысходное, огромное, как надвигающаяся ночь, горе нависло над нею. Оно было страшнее воды, темневшей за краем мостков.
Липка нащупала босой ногой край мостков, шепча, как проклятие:
– …и наведе, Господи, работных на свободных…
– Стой! – Трубецкой выпростал ладонь из рукава.
Но Липка плюнула ему в лицо и неуклюже, боком кинулась в воду.
…Трубецкой долго разбирал поводья и, уже сидя на лошади, все еще с надеждой смотрел на Неглинную, но за кустами, вплоть до другого берега, лежала спокойная и черная, как деготь, вода, а ниже мостков белело донце уплывающего ушата.
Глава 13
– Впусте день провели, – сокрушался Степан Мачехин.
– Впусте… – согласился Ждан Иваныч со вздохом.
Алешка чуть не заплакал. Он отбежал к бойнице башни и вызарился на Пожар. В глазах стояли слезы, и оттого галки над крестами храма Покрова слились в сплошное черное месиво.
– Покупайте «Повесть о Фоме и Ерёме»! – неслось снизу, от лавчонок, приткнутых слева и справа на мосту в пять саженей ширины.
– Есть «Повесть о попе Савве»!
– Деревом плетено «Слово о мужах ревнивых»! Кто похощет брюхо надорвати – покупай «Азбуку о голом и небогатом человеке»!
– «Повесть о Марфе и Марии»!
– Иконка свежеписана! Ико-онка – Христос с чашею!
– «Служба кабаку»! Ести «Служба кабаку»! Тем, хто без ума и без памяти пьет, вельми пользительна!
Алешка увидел, как стрельцы тащили какого-то чернокнижника.
– Сия книга в ведомости была? – кричал стрелец. – Я тя до патриарха!..
Алешка отошел от бойницы и присел позади озабоченных мастеров. Степан Мачехин постукивал молотком по колоколу.
– Вот! Вот тут и есть! – тыкал он пальцем в самый раструб отливки.
– Немного не дыра, экой изъян! – вторил старый кузнец.
– Переливать надобно.
– Надобно, не то при перечасье сей бой хрипеть станет. Не ведаю, отчего оно сподобилось?
– И я не вем, – развел руками Степан.
Старик внимательно посмотрел на красивое, тонкое лицо литейщика, наклонился к нему и так, чтобы не слышал Алешка, спросил:
– А ты не грешным пришел на литье? У?..
– Нет, дядька Ждан. Не грешен, истинно говорю! Будто я не ведаю того! Мне еще Чохов-старик говорил про то: на литью иди, как к Божьей пчелке, чистым да безгрешным, а не то все прахом пойдет! Ведаю про то…
– А где ныне тот мастер? – спросил Ждан Иваныч.
– Жив еще старик! Ходит меж дворов, куски сбирает. Дьяк Пушкарского приказа осерчал на него, что-де иноземцев не слушал, а старик ему ответствовал не по чину… А чего слушать Чохову иноземцев, коли он Царь-пушку отлил? Эвона стоит!
Старый кузнец поднялся, собрал инструмент, отнес его в угол башни и прикрыл фартуком. Повернулся к Степану из угла: