– Надо бы! Одних жилецких людей сколько при дворе! Да Царев полк, да Стремянной, да еще… – подхватил Никита-подьячий.
– А тебе чего? – рявкнул на Никиту Трубецкой. – Ты жри да помалкивай! Чего зенки-то выпучил? Ишь гневлив! Я вот те по зенкам-то! – Трубецкой схватил моченое яблоко и запустил в подьячего.
Застолье разгоралось. Накалялись страсти, однако женщины не напрасно сидели за дверью. Они услышали шум и решили, что пора начинать целовальный обряд. Снова вышла хозяйка. Она брала с подноса сенной девки кубок вина и, пригубив, подносила подходившим к ней гостям. Гость пил, целовался с хозяйкой и садился на свое место за стол. Потом целовались с женами гостей, не замечая, что напитки женщины подают им все слабее и слабее.
– Пожарский мрачен был ныне! – кричал Трубецкой. – Подьячий его сказывал мне, что-де разбойников завтра поведут на Козье болото.
– Завтра не поведут: они еще не говели перед смертью, – возразил Морозов.
Он тяжело поднялся и вышел на рундук. Было уже темно, но Москва еще жила своей ночной жизнью. Где-то протяжно кричали, будто звали на помощь, где-то стучали в калитку… Из светелки, из полуотворенного окошка женской половины, слышны были обрывки разговоров:
– Да полно! Много ли надобно севрюге? Чуть закипела – и снимать вели. Рыба остынет, вынь, а отвар – людям…
Морозову показалось, что по двору кто-то прошел от конюшни.
– Эй! Кто там? – окликнул он.
– Это, большой боярин, я – конюх!
– Кто вышел со двора?
– То кузнец, часовой хитрости мастер, за зипуном приходил на конюшню! – Конюх помолчал и добавил: – Холодно в башне-то…
Глава 17
Нет, не зипун так спешно понадобился старому кузнецу. В башне, после того как смастерили там печку, бойницы забрали слюдой, а с лестницы установили дверь, стало тепло. Вытянуло кузнеца беспокойство. Он стал замечать, что большой город утягивает человека в свою бессмысленную суету, даже сам старик не раз ловил себя на бездельном созерцании торга на Пожаре, похорон, драк, стрелецких бесчинств или больших боярских выездов. Алешка – тот и вовсе в первое время обалдел от массы впечатлений. Он умудрился оббегать Кремль, рассмотрел все дворы, Царевы сады, Царь-колокол и Царь-пушку, в которой, как он высмотрел, стрельцы играют в карты. После Кремля он стал осваивать Китай-город, а на днях носило его в Белый, за красную стену…
Но если Алешку можно было пристрожить, то Шумила, этот упорный молчун, после утомительной работы на литейном дворе или в башне выбирался по вечерам из этой башни, как из тюрьмы, и уходил в город. Уже появились приятели. Они даже днем переходили ров по мосту, останавливались перед башней и кричали Шумиле, но того от работы не оторвать – крепка отцова закваска, – а вот вечером он все же уходил. Старик не верил этому городу и боялся, что он отнимет у него сына. Не раз он замечал, что Шумила знается со стрельцами, а на днях нашел у него в кармане карты. Эту сатанинскую игру он выкинул через бойницу, но тревога осталась: не с добрыми людьми знается сын!
Ждан Иваныч только тогда понимал человека, когда тот работает. А что стрельцы? Не живут, а маются, как маятники, слоняются по стенам, под воротами, на мостах, по улицам, пьют вино, воруют да ждут жалованья и портище сукна ежегодь. Это ли дело? Старый кузнец, если случается захворать, весь изведется от безделья, так и тянется скорей к молоту да наковальне…
А на минувшей неделе Шумила пришел поздно и пьяный. На мосту перед башней, у книжных и иконных лавок, за полночь шумели стрельцы уличной сотни – звали Шумилу гулять по Москве. Утром сам сотник приходил, но не ругаться, а звал Шумилу служить, и все потому, что в тот вечер Шумила за Старым Ваганьковом побил в кулачном бою какого-то великого бойца…
«Худо дело. Худо. Надобно поколотить его малым обычаем…» – решил Ждан Иваныч твердо и пошел в тот вечер искать иголку в сене – сына в Москве.
У Соковниных Шумилы не было, а больше старик не знал, куда пойти, и возвращался назад, домой, в свою башню. В ушах еще стоял шум от соковнинского праздника, а в голове складывался маршрут: «Флоровские ворота закрыты, поколочусь в Никольские, авось смилуются и откроют мне…»
Но стрельцы ему не норовили. Ждан Иваныч стучал и кричал, однако стрелецкая стража разошлась по Кремлю: опять привиделся кому-то сухой старик, слонявшийся то ли у Архангельского, то ли у Благовещенского собора. Из ворот сквозило, дождь пересыпал в мокрый снег, и Ждан Иваныч почувствовал, что замерзает. Он перешел мост у Никольских ворот, побрел вдоль рва к своим, Флоровским, воротам, чтобы покричать Алешку, но, дойдя до моста, передумал: мальчишке не поднять решетку и не заставить стрельцов сделать это.