Арсений отстранил его руку.
— Мне не нужна помощь врача. Физически я здоров.
— А душа? Ведь вам больно от вашего неразумного поступка. — Краев уверенно взял его под руку, с намерением отвести в дом. - Идёмте.
— Нет! — юноша отшатнулся. – Мне не больно. Я этому даже рад. - Прислонившись спиной к колонне, он сжал ладонями виски. - Мой отец, знает о чести и бесчестии больше, чем те, кто кричат об этом на каждом углу. - С отчаяньем в голосе говорил Арсений. - При всём своём кажущемся ровном характере, он жесток и не забывает серьёзных обид. Думаете, я опасаюсь его гнева? Я боюсь не пощёчин, которые он, когда сердит, отвешивает мне, а его молчания. Отец не трус и не прощает трусости другим. Он никогда не лжёт и ненавидит притворство. И если бы он узнал, что я сделал, он бы... проклял меня.
- Вы, оба, не хотите понять и принять друг друга такими, какие вы есть. Поэтому и стали наказанием друг для друга.
- В детстве я боялся его, пуще Дьявола, а потом стал, в душе... ненавидеть.
- За то, что он хотел создать вас по своему подобию.
- Вы угадали! Как Пигмалион - Галатею. Полностью подчинённого его воле.
- Не спорю, Андрей Михайлович человек крутого нрава.
Внезапно, Арсений рассмеялся и сквозь душащий его смех, произнёс:
- У него ничего со мной не вышло. Знаю, что виноват перед ним, но я, ни в чём не раскаиваюсь и, ничего менять не хочу.
Александр Лаврентьевич, не сказав больше ни слова сыну Рунича, вошел в дом.
******
Гриша-Армянин ожидал хозяина в гостиной. С распростёртыми объятиями он поднялся навстречу другу детства.
– Андрюшка! – пророкотал он зычным басом. – Вот я и переступил порог твоего дворца. Получив твою записку, тотчас явился на зов. Как ты?
– Как после великого шухера! – расхохотался Рунич.
– Я же предупреждал тебя, что этот Юрко – опасный пёс. Укусить может. Надеюсь, невская рыбка хорошо поела и не отравилась таким гнилым потрохом. Ходят слухи, что тебя на днях пощипали.
– Да. Сорвали банк.
– Дал ты маху!
– Со всяким бывает, особенно в нашем деле. Утрясётся. Хотя последние события меня настораживают, – признался приятелю Рунич. – Как бы и вовсе не остаться голым и босым. Вот я и думаю вложить часть оставшихся денег в строительство Сибирской железной дороги.
– Разумно. Это государственный подряд, – пророкотал Григорий. – Глядишь, капитал удвоишь, а то и утроишь.
– Посмотрю, что из этого выйдет, – заключил Андрей.
– Что рана? – Гриша сочувственно смотрел на друга.
– Почти не тревожит. Ты привёз?
– Привёз. Ребята постарались.
На столе перед Андреем появился небольшой конверт. Он поспешно вскрыл его и вынул сложенный вдвое листок. Это был паспорт на имя девицы Софьи Поливановой.
– Документ чистый. Оформлен по всем правилам и так, как ты просил.
– Гриша, я у тебя в неоплатном долгу. – Рунич с чувством пожал руку Армянину.
– Так долг можно и оплатить.
– Я готов. Назови сумму.
– Холодно нынче. Продрог я. – Григорий потёр руки. – Угостишь?
– Непременно! – Рунич подозвал Алексея. – Накройте нам в зале. Закусок, коньяка.
– Не надо мне этих заморских яств! – перебил его Армянин. – Водочки, грибочков, сёмги, огурчиков, квашеной капустки, расстегаев и балычка. Гулять так по-русски!
Когда водка была почти выпита, а закуски съедены, Андрей задал другу вопрос:
– И всё же, сколько я должен тебе, Гриш?
– Удовлетвори моё любопытство, – на раскрасневшемся лице Армянина выступил пот. – Позволь узнать, ради какой такой особы-зазнобы ты сунул голову в пекло.
– Её имя Дарья. Удивительная, прекрасная женщина! Одна она нужна мне. Понимаешь?
– Даша, значит, – хмыкнул мужчина. – Красивое имя. Надеюсь, она стоила такого риска?
– Она стоит большего... – захмелевший Рунич взъерошил волосы. – Я за неё жизнь отдам.
– Эка, пробрало тебя! – присвистнул Григорий. – Прямо не узнаю.
– Когда не вижу её, думаю, вот войду в дом, а её там нет. Страшно становится!
– Да, женщины, они такие. Позыркают глазищами своими, и ты уже сам не свой. Попадёшь в их сети – пропадёшь.
– Вот я и пропадаю. Спрятать её ото всех, любоваться и любить. Хочу, что бы она была только моя.
– Что же мешает?
Андрей горько усмехнулся.
– Не любит она меня.
– Что?! – Армянин хлопнул пудовой ладонью по столешнице. – Да только за то, что ты для неё сделал, она пятки тебе лизать должна и на коленях молиться о твоём здравии день и ночь.