"Он не видит меня. Не видит... не любимую".
******
Ночью, Арсений очнулся от прикосновения прохладных пальцев к щеке.
Открыв глаза, увидел рядом Елену. Вглядываясь в его бледное лицо, она произнесла:
— Полина сказала, тебе нездоровиться. Вот, пришла, проведать. Кажется, я разбудила тебя. Извини.
— Не извиняйся, я вовсе не спал. – Арсений дотронулся ладонью до её руки. - И хотя я больше не строю иллюзий, но... останься.
— Я не уйду, - поспешно заверила Елена. — Мы поговорим после. Сейчас, тебе надо выспаться.
Она придвинула стул к кровати. Села.
В темноте не было видно лица Арсения. Елена только слышала его голос, в котором отсутствовали обычные мягкие и приветливые нотки. Он звучал глухо, с хрипотцой.
— Эти дни я живу, словно в дыму. Мой ум — замер, моё сердце — неподвижно. Не знаю, что со мной происходит.
— Не знаешь?
— Нет, знаю, — Арсений сел. — Я не могу жить без тебя!
Елена легонько надавила ладонью ему на грудь, заставляя лечь. Арсений крепко сжал в руке её ладонь.
- Не уходи.
- Успокойся. Я буду рядом.
Спустя полчаса по ровному дыханию, она поняла, что Арсений уснул. Елена перекрестила и поцеловала его в лоб.
******
До самого отъезда мнимой Елены, сёстры проводили дни, каждая в своей комнате и мало общались.
Рано утром, в день отъезда, Елена застала Дарью за молитвой.
Всю ночь её сестра простояла перед иконами, молясь, всхлипывая и крестясь.
Прикусив от напряжения губу, тревожно вглядываясь в окно, Елена ожидала, когда к парадному подъедет экипаж.
- Приехал, – она оглянулась. – Даша, экипаж приехал. Тебе пора.
- Уже?.. Господи.
Перекрестившись, не поднимая глаз, Дарья села на стул и, теребя в руках молитвенник, несмело произнесла:
- Лена, правильно ли я поступаю?
Елена не успела открыть рот, как она тот час, добавила:
- Правильно! Что за сомнения? Только я боюсь.
Елена обняла сестру.
- Даша, не терзайся. Я твоя сестра, я люблю тебя, и… Кто ещё сможет помочь тебе и Ане? Только я.
Дарья уронила лицо в ладони. Елене подумала, что сестра плачет.
- Дашенька, - голос её дрогнул.
Сестра оторвала ладони от лица.
- Я спокойна, - поспешила заверить она. – Не волнуйся. И не забудь, что Даша теперь ты. И эта комната – твоя.
Прощаясь, она огляделась вокруг себя, стараясь запомнить место, которое было её приютом.
- Идём.
С этими словами пошла к выходу.
Все обитатели дома вышли на крыльцо проводить её в дорогу.
Арсений взял в свои ладони обтянутые перчатками пальчики Даши и легонько тряхнул их на прощание.
— Елена Лукинишна, спасибо за всё, что вы сделали для меня и вашей сестры, — пряча горькую иронию за сдержанной любезностью, произнёс он. — Век не забуду вашу милость.
Андрей, исподлобья, тревожно посмотрел в сторону сына.
— И мне, — почти не разжимая губ, произнесла Даша. — Было приятно ваше общество Арсений Андреевич.
Он сделал шаг назад, сдержанно поклонился и вернулся в дом.
Елена проводила сестру до экипажа. Прощаясь, она качнулась, но твёрдая рука Андрея Михайловича подержала её под локоть.
— Вы же не навек прощаетесь, Дашенька.
Сёстры, молча, стояли рядом несколько минут.
— Прощай, Елена.
— Прощай, Даша.
Когда экипаж тронулся с места, Елена, мягко отстранилась от Рунича.
— Благодарю, Андрей.
И пошла по заснеженной дорожке к крыльцу.
Экипаж, увозящий в имение Луговое настоящую Дарью, отъехал от дома и скрылся за поворотом.
******
Солнце село за горизонт, и, Петербург окутывала ночь.
Фонарщики зажигали фонари, тусклый свет которых слабо пронизывал туманную темноту. Минувший день, был по-весеннему, тёплым. Оттаявшие лужицы, в которых, днём, отражалось клонившееся к весне, солнце, теперь покрылись тонким ледком. Не смотря на сгущающиеся, мглистые сумерки, улицы столицы были оживлены.
В расстёгнутом пальто, засунув руки в карманы, Арсений брёл наугад. Нужно было возвращаться домой, а ему этого не хотелось.
Возле Мариинского театра в ряд стояли экипажи и пролётки. Слуги и извозчики поджидали господ, в это время наслаждающихся театральным представлением.
На площади перед театром, горело несколько костров, возле которых согревался и курил, рабочий люд. Иногда к ним подходил городовой, который нёс службу в этом районе. При его появлении все умолкали, но как только он уходил, рассказы и анекдоты возобновлялись, сопровождаясь оглушительным хохотом, стаканчиком красноголовой и душистым табачком.