— Я не желал бы огорчать Вас, господин генерал. Смею уверить, что горожане здесь почти ни при чём. Это генерал Лефевр, отдыхавший в городе после ранения, решил проявить излишнее рвение. — спокойно отвечал адвокат, — Он возглавил остатки Национальной Гвардии и городских негодяев, и попытался взорвать все важные объекты. Однако, заметьте, русские солдаты получили всю информацию о его попытках, более того, к Гренельскому магазину вторую роту Первого Белгородского инженерного батальона провели так, что солдаты вполне успели предотвратить взрыв. А он непременно разметал бы полгорода…
— Что? — брови Бонапарта поднялись на удивление забавно, — Откуда у Вас такие све́дения, адвокат? Кто Вы такой?
— Помимо того, почему я представляю здесь всех парижских синдиков и более или менее состоятельных и влиятельных господ? — откровенно усмехнулся Файо, — Извольте, господин генерал. Меня отлично знают в Париже как давнего друга и компаньона многих русских вельмож. Ну и, к тому же, именно я уполномочен министром Талейраном на проведение тайных переговоров от лица Франции!
— Мой Бог! — здоровой рукой Бонапарт вытер выступивший на его широком лбу пот, — Вот оно как…
— Именно так, господин генерал! Прошу сохранить мою маленькую тайну в секрете, сообщив о ней только генералиссимусу, его уважаемому зятю и полковнику Миллеру. — сложил руки на груди адвокат.
— Вы знаете Самарина и Миллера? — удивился комендант города.
— Не лично, Николай Карлович! — метр произнёс имя и отчество Бонапарта неожиданно правильно, чем ещё больше того озадачил.
— Миллер — представляет в нашей армии Вторую экспедицию Генерального штаба, коей вменено проведение тайных действий…
— Не сто́ит продолжать, Николай Карлович! — тихо, уже по-русски сказал адвокат, — Пусть это останется исключительно между нами.
Бонапарт понимающе усмехнулся, почувствовав, что совершенно верно расшифровал собеседника.
— Что же, метр, — снова по-русски продолжил беседу комендант, — я немедленно запрошу у генералиссимуса инструкций по всем обсуждённым вопросам. А завтра, я жду Вас у себя с несколькими горожанами для определения правил дальнейшей жизни города.
[1] Нанси — крупный город на северо-востоке Франции на реке Мозель, бывшая столица Лотарингии.
[2] Мозель — река во Франции, Люксембурге и Германии. Левый приток Рейна.
[3] Мец — город на северо-востоке Франции, на месте слияния Мозеля и Сейля. Бывшая столица Лотарингии.
[4] Витри-ле-Франсуа — город во Франции на реке Марна.
[5] Марна — река на севере Франции, правый приток Сены.
[6] Венсенский замок на юго-востоке Парижа.
[7] Гренельский пороховой магазин — главные пороховые склады на юго-западе Парижа.
[8] Сент-Антуан — западное парижское предместье.
[9] Сен-Дени — северное предместье Парижа.
Глава 14
Падение Парижа вызвало противоречивые чувства в Европе. Понятное дело, Россия и наши ближайшие союзники были в восторге. В Столице, как в большинстве наших городов, был даны фейерверки, которые, однако, были посрамлены торжеством, состоявшемся в Мадриде. Испанцы правильно оценили победу Суворова — теперь французам было слишком сложно атаковать за Пиренеями, и тамошние Бурбоны получили передышку.
Однако совершенно противоположный эффект сия великая победа произвела в Вене и Лондоне, где важнейшей составляющей чувств, охвативших правительственные круги, стала зависть, быстро перераставшая в ненависть. Суворова считали гадким выскочкой, нарушившим истинный порядок событий, подло захватившим трофей, принадлежавший европейским нациям. При этом ему совершенно бессовестно ставилось в вину оставление на свободе Моро, считавшемся стержнем текущей войны.
Нашим посланникам прямо выговаривали всю накопившуюся неприязнь, просто требуя от России занять подобающее, по мнению императора Франца и короля Георга, место, а именно: мальчика на побегушках при великих дворах Европы. Былое падение Османской империи, Швеции и Пруссии было позабыто, наше культурное и торговое влияние имело под собой слишком малое временно́е основание, а спесь аристократизма и ощущение собственной мощи у наших всё ещё союзников были ещё слишком велики.
Во Франции же самым подходящим определением реакции общества на это событие было ошеломление. Потеря Парижа для образованной части населения оказалась настоящей катастрофой, а уж для простого народа наступил истинный конец света. Моро остался той единственной фигурой, могущей спасти их мир. Первый консул уже давно набирал очки, укрепляя собственную власть и популярность, а теперь ловкость Талейрана и слава и харизма великого полководца только усилили позиции главы государства.