— Танк?! — удивленно переспросил Куприянов.
— Да, панцер четыре, новейший немецкий танк.
Чекист вскочил со стула и опершись кулаками в стол, вонзился в меня взглядом. Я в ответ смотрел честно и открыто. Через минуту лейтенант госбезопасности сел и, заглянув в мой ранец спросил:
— А мыло, тушёнка немецкая откуда?
— Так я же с немцами воевал, танк у них захватил, документы, ну и тушёнку с мылом попутно… Может руки развяжете? Совсем затекли уже!
— Развяжем, развяжем, подожди чуток и развяжем… — как то неопределенно, будто разговаривая сам с собой, ответил чекист. После чего, подойдя к двери, крикнул:
— Воробьёв, Борисов! Ко мне! — затем, дождавшись их появления, приказал, указывая на меня, — Глаз не спускать!
Отдав приказания, Куприянов собрал свои бумаги со стола в портфель и вышел с ним из кабинета, оставив меня вместе с внимательно наблюдавшими за мной конвойными. Так мы и стояли минут пятнадцать до возвращения лейтенанта госбезопасности, который, открыв дверь и не заходя в комнату скомандовал:
— Ведите его за мной! И сидор возьмите!
— Затем мы поднялись на второй этаж и меня завели в просторный кабинет обставленный богатой дубовой мебелью, очевидно оставшейся от прежних польских хозяев. Здесь на кожаном кресле за массивным столом расположился уже целый майор госбезопасности, широкоплечий, склонный к полноте мужчина с проницательным взглядом опытного чекиста, который при моем появлении сразу же стал отдавать приказы:
— Конвойным ожидать снаружи, Куприянов, развяжи ему руки и садись, записывай, — он повелительным движением указал на второй стол у стены.
Когда, наконец, мне освободили руки, я покрутил кистями, разгоняя застоявшуюся кровь и без приглашения уселся на стул напротив майора, на что с его стороны возражений не последовало.
— Итак, приступим, — перешёл к делу главчекист, значит Вы, Анджей Ковальский, именующий себя Ковалев Андрей…
— Иванович, — добавил я.
— Иванович, — повторил за мной майор и продолжил, — утверждаете, что знаете, где находится новейший немецкий танк и некие немецкие документы?
— Да именно это я и утверждаю, я ведь сам их там оставил.
— А кому ещё об этом известно?
— Да кроме Вас двоих больше никто об этом и не знает, я-то один был.
— То есть, Вы в одиночку угнали у немцев танк… Кстати, где Вы его захватили?
— Под Бохней, это недалеко от Кракова.
— То есть Вы в одиночку на немецком танке проехали по их тылам от Кракова до Львова, — теперь в его голосе чувствовалось откровенное недоверие.
— Ну да, пришлось покрутиться по проселкам да перелескам, ну и повоевал немного, когда меня обложить попытались.
— Ладно, подробности позже… Насколько я понимаю, Вы карты читать умеете? — увидев, что я кивнул, майор продолжил, — Тогда покажите место расположения танка, — и пододвинул в мою сторону изъятую у меня же карту.
Я, подойдя к столу, взял протянутый мне карандаш и поставил аккуратный крестик. После чего главчекист взял карту и вышел из кабинета, оставив меня наедине с Куприяновым, который, впрочем сидел молча и никак не проявлял своего присутствия. Вернувшись минут через десять, майор приступил к допросу. Он задавал вопросы, я подробно отвечал, а Куприянов записывал, периодически предлагая мне сделать паузу, так как он писал медленнее чем я говорил.
Допрос начали с моих анкетных данных, потом майор расспросил о родителях, далее перешли на войну и я описал бой с немцами и моё последующее бегство.
— Ну вот скажите мне, Андрей Иванович, почему Вы, нарушив присягу, сбежали с поля боя и дезертировали?
— Я никогда не воспринимал Польшу как свою Родину, это было фашистское государство, в котором угнетались непольские национальности и трудящиеся. Если бы это зависело от моего желания, то я никогда не пошел бы служить в их армию, — отбарабанил я заранее подготовленную речь и по лицу главчекиста было видно, что мои слова ему понравились.
— А что же Вы в таком случае раньше не эмигрировали в СССР?
— Я же только четыре года назад стал совершеннолетним, но я не мог бросить свою маму, которая в то время тяжело болела, а в тридцать седьмом она умерла, для меня это было тяжёлым ударом и я долгое время был… как бы правильно сказать… — ну не говорить же, что, дескать, у меня была депрессия, они тут и слов-то таких не знают! — Я был потерянным… А потом, в тридцать восьмом меня забрали в армию.
Далее я подробно описал мою дорогу до Бохни, а затем и захват танка.