Но вот стрельба прекратилась. Ларсен заглянул в переулок. Дым почти рассеялся, лишь кое-где маленькие облачка медленно поднимались вверх. Шериф Гилли Маккелвей неподвижно лежал на обожженной солнцем глинистой земле. Его большая шляпа валялась рядом с ним, и Ларсену показалось, что шериф еще больше поседел. Шагах в десяти от него лежал Кресенсио Армихо. Он лежал на спине, голова его была свернута набок, одна рука вытянута. Другой шахтер, Сирило Сандобал, лежал у задней двери здания суда и шумно дышал, не в силах подняться. Он прижимал разбитый нос к окаменелой обочине дороги, рубашка на его спине была в крови. На другой стороне переулка, у фотоателье, сидела, согнувшись, женщина с перебитыми ногами. Ее рвало. Клайд Фоунер и Паттерсон, оба в крови и без шляп, брели, как пьяные, к тюрьме.
В узком переулке маячила фигура старшего помощника шерифа Бэрнса Боллинга, лихорадочно заряжавшего револьвер. Он кашлял, беспокойно озирался и проклинал свои дрожащие руки.
Рамон Арсе исчез. Бежал он или убит и кто-то унес его тело?
Ларсен стоял в нерешительности. Искать Арсе? Или вернуться на площадь и арестовать парня, у которого он заметил револьвер? Надо бы задержать и того, что бежал с палкой. Медлить нельзя, иначе можно упустить обоих.
Начальник полиции повернулся и побежал к площади. Старший помощник шерифа Боллинг кончил заряжать револьвер и быстро огляделся по сторонам. В переулке не было никого, кроме раненых. Но на Девятой и Десятой улицах все еще толпились люди, которые могли в любой момент напасть на него, а что он один с ним сделает? Гилли, Клайда и Паттерсона нет, из всей четверки остался только он один. А Ларсен где? Эх, была не была! Размахивая револьвером, Боллинг торопливо направился к тюрьме. Когда он вышел на Девятую улицу, толпа расступилась. Входя в контору шерифа, Боллинг почувствовал, что весь стал мокрым от пота. Клайд и Паттерсон уже были там. Они едва стояли на ногах и ни на что не годились. Двоюродный брат Бэрнса вызывал по телефону скорую помощь. Бэрнс достал ключи и, придерживая одной рукой другую, чтобы не дрожала, стал отпирать склад с оружием.
Как только Боллинг ушел из переулка, несколько человек робко направились туда со стороны Десятой улицы. Двое мужчин подняли женщину с переломанными ногами и внесли ее в фотоателье. Другие пошли посмотреть, жив ли Кресенсио Армихо. Две женщины и мужчина в ужасе смотрели на Сирило Сандобала, который хрипел, как в агонии.
— Бедняжка, — сказала одна из женщин. — Уж лучше не трогать его. Пусть душа расстается с телом.
Со стороны Десятой улицы снова донесся вопль полуслепой Долорес Гарсиа:
— Поло! Поло!
Какой-то мужчина взял ее за руку и предложил пойти с ним на площадь. Он видел, как Поло шел туда.
Глаза Долорес почти ничего не различали, поэтому она не узнала мужчину. И все же не спросила, кто он. Какое-то инстинктивное чувство подсказывало ей, что сейчас чем меньше будешь знать, тем для тебя лучше. Важно уже то, что Поло жив.
— Большое спасибо, — сказала она и пошла за мужчиной.
А Консепсьон Канделариа, наоборот, направилась с площади на Девятую улицу в надежде найти там своего приемного сынишку Томасито. Она еще толком не знала, что произошло, думая, что стрельба слышалась из здания суда. Подошла было к окну, чтобы заглянуть внутрь, как вдруг обнаружила исчезновение Томасито. Кто-то сказал ей, что он побежал к Девятой улице.
У Консепсьон екнуло сердце, когда она увидела Томасито. Бледный от страха, он выглядывал из-за угла. Она бросилась к мальчику, схватила его за руки, и вдруг, словно в кошмарном сне, который не раз мучил ее, перед ней предстал помощник шерифа Бэрнс Боллинг. Выйдя из здания тюрьмы, он шел прямо на нее, держа ручной пулемет. Люди с криком разбежались кто куда, Консепсьон тоже побежала. Наконец, спрятавшись за машиной, оставленной на стоянке, она опустила ребенка на землю и с силой встряхнула его. Это мягкое наказание немного ее успокоило. Теперь Консепсьон поняла, что случилось в переулке, и решила вернуться туда, но дорогу ей преградила истошно кричавшая женщина.
— Asesinos, убийцы! Они убили его!
Это была Педрита, жена Агапито Ортеги. С ней часто случались припадки, и Консепсьон не раз приходилось оказывать ей помощь.
— Кого убили? Твоего мужа?
Вместо ответа Педрита лишь еще громче заплакала. Какой-то мужчина с перекошенным от волнения лицом сказал:
— Ее дядю, Кресенсио Армихо.