Кладя трубку, Бэрнс недовольно нахмурился. Кто он, этот чертов Джиг Сойер? Не успел он отвертеться от введения военного положения, как ему навязывают какого-то детектива. Джиг Сойер… Ах да, вспомнил. Прошлой осенью этот парень сделал себе рекламу на расследовании убийства колдуньи в лесах графства Сан-Исидро. Колдуньи! Дай такому парню свободу, он раздует дело, только ахнешь!
Нет, спать нельзя. Надо предвосхитить события. Расставить сети, чтобы к приезду этих типов они были полны богатым уловом.
Бэрнс придвинул к себе блокнот и стал писать:
1. Трэнк де Вака. 2. Майк Ковач. 3. Дуглас — черномазый верзила, тот, что приходил вчера к Гилли в составе делегации; пожалуй, надо взять у Бэтта полный список членов этой делегации. 4. Монтойя — рыжий, низкого роста и рябой… нет, кажется, это Гарсиа. 5. Агапито Ортега (приходится родственником одному из убитых). 6. Вудро Вильсон и Армихо (или Лусеро? Черт их разберет, имена у них похожи одно на другое). Ах да, теперь женщины. 7. Жена Ковача. 8. Жена Арсе. 9. Гваделупе Фернандес (верная ставка, если вспомнить дело о ее выселении). 10. Хосе (дальше не помню) Контрерас (старик, который сказал Гилли, что войдет в зал суда). 11. Консепсьон Контре… Нет, Канделария (руководительница Женского комитета помощи безработным. Похожа на школьную учительницу из Новой Англии, хорошо говорит по-английски и всегда крутится у бюро помощи безработным). Ну и, конечно, жена Армихо, и дочь Сандобала, и эта дерзкая девчонка — Тринидад или Нативидад Лара. И ее отец. И уж, разумеется, в этом деле были замешаны все, кто ранен, надо узнать их фамилии в больнице.
Черт возьми, думал Бэрнс, тут их столько набралось, что, пока мы выпишем ордера на арест, все они разбегутся…
Прождав битых полчаса, Артуро Фернандес, Пабло Торрес и Лугардита Дестремадура решили, что в зал суда никто уже не вернется. Даже Хесус Ландавасо давно убрал свой веник и совок и исчез куда-то. Начальника полиции Ларсена и полицейского Сешенса на площади не было видно. Тогда и они решились выйти. Чтобы чувствовать себя уверенней, они старались держаться вместе. Шли медленно, потому что Пабло хромал, а Лугардита страдала ревматизмом. Так, втроем они направились в Ла Сьенегиту, и все трое были схвачены, не успев пройти и двух кварталов.
Подходя к дому и глядя на входную дверь, выкрашенную в синий цвет, Транкилино де Вака думал, что теперь ему станет легче. Но в душе было только отчаяние. Он не переставал удивляться тому, что остался жив. Ведь Бэрнс стрелял прямо в него (или так показалось Транкилино) и не попал. Как это могло случиться? Он ощупывал себя, желая убедиться, что на теле нет ни крови, ни даже царапины, которую он мог сгоряча не заметить.
Идя домой один, он не думал об опасности (и зря!), целиком отдавшись чувству невосполнимой утраты. Все кончено! Он был в отчаянии. Все кончено! За какие-нибудь десять секунд пошло насмарку все, что далось ценой трехлетних трудов. И еще говорят, что красные сторонники насилия!
Они и не представляют себе, как мало здесь коммунистов. Из-за того, что во время забастовки была проявлена замечательная солидарность, из-за того, что борьба увенчалась успехом, у многих сложилось впечатление, что каждый второй шахтер в Реате — коммунист. В действительности же коммунисты всегда составляли лишь горстку людей, забывших, что такое отдых, все свое время и все свои силы отдающих разъяснительной работе, чтобы шахтеры побороли инертность и апатию, а также чтобы не бросались в другую крайность — показную удаль; к тому же людям этим приходится корпеть над трудными книгами, написанными на непривычном для них языке, да еще выжимать из бедных, полуголодных людей пятицентовые и десятицентовые монеты. Таковы коммунисты: обыкновенные мужчины и женщины, за которыми следит полиция и которые рискуют жизнью, свободой и счастьем ради успеха, всегда могущего обернуться провалом, как это случилось сегодня утром.
Да, нас всего горстка, — думал Транкилино. И мысль эта повергала его в уныние и в то же время заставляла гордиться тем, что доброе семя, упав на плодородную почву, позволило вырастить множество других семян. Людям, стоящим вне этого круга, людям посторонним никогда не понять подобного чувства. Нет никакой пользы от плохого семени, брошенного в хорошую почву, или от хорошего семени, брошенного в плохую почву. И в том и в другом случае вырастут скверные плоды, хилые и не способные производить потомство. Поле зарастет сорной травой.