У Транкилино мелькнула было мысль: и хорошо, что произошло столкновение с полицией. Эти мерзавцы использовали все средства провокации — высокомерно отказались пустить шахтеров в зал суда, запугивали, окружили дело тайной и, наконец, пустили в ход газы и оружие. Ну что ж, они своего добились. Транкилино понимает этого идиота Альбенисио Мирабаля, который стоял рядом с ним и размахивал молотком; он лишь жалел, что не проник вместе с другими в здание суда и не удушил Джейка Махони. Он так живо представил себе эту сцену, что на минуту даже почувствовал удовлетворение.
Но тут же устыдился своих мыслей и заставил себя еще раз все обдумать: если бы не было стычки с полицией, то Рамона, наверное, выдворили бы из страны или отправили в тюрьму; но это не заставило бы их капитулировать. Вокруг дела Рамона поднялся бы шум, который привел бы к разоблачению манипуляций Джейка с контрактами, попустительства компании, произвола властей Реаты, а также колониальных методов правления, осуществляемого монополиями.
Однако и такой исход нельзя было бы считать удовлетворительным. Люди не очень-то любят разбираться в отвлеченных вопросах. Для них дело Рамона Арсе — это дело Рамона Арсе, и только, простое и ясное, представляющее собой еще один пример несправедливости по отношению к человеку, причем к человеку молодому, красивому, которого считают muy hombre, мужчиной что надо, и muy listo, умницей. Женщины, не исключая Соледад — жены Транкилино, таяли перед ним и готовы были забыть обо всем на свете ради освобождения своего героя — храброго и доблестного Сида.
Транкилино подавил в себе давнюю досаду на Рамона. В этом деле, как случалось и прежде, Рамон действовал наверняка, избрав для себя наиболее выгодную роль, а черновую работу, гораздо более тяжелую, то есть восстановление разрозненных сил и продолжение борьбы, переложил на плечи других. Он мастер повеселиться, пошутить, произнести прочувствованную речь перед забастовщиками, и эти качества делают его в глазах людей героем. Однако для повседневной работы он слишком порывист, слишком нетерпелив и горяч. Люди инстинктивно угадали в нем эти недостатки, поэтому не удивительно, что, едва шум вокруг забастовки улегся и началась трудная борьба за отмену черного списка, они избрали своим руководителем не Рамона, а его, Транкилино, и избрали единогласно. От этой мысли у Транкилино потеплело на душе.
Но лишь на мгновение. Он тут же вспомнил о своей ответственности и выругал себя за то, что впустую тратит время на различные предположения. Вопрос не в том, допускались ли в прошлом ошибки и что было бы, если бы не произошло столкновения с полицией. Раз господствующий класс располагает оружием и ядовитыми газами, рано или поздно это все равно случилось бы. И случилось не столько по вине «бунтовщиков», сколько по вине холодных, расчетливых провокаторов, которые нуждаются в предлоге для массовых убийств.
Вся ситуация представилась Транкилино в мучительно ярком свете. Люди проливают кровь и гибнут, некоторых отправят на электрический стул. Теперь рабочие познакомились с классовой борьбой не только теоретически, они испытали ее на собственной шкуре.
Но какой ценой дался этот опыт! Пока все кончится, многих не будет в живых, но еще больше народу (включая, по всей вероятности, и самого Транкилино) окажется в тюрьме.
После того, что случилось сегодня утром, возврат к прошлому невозможен. Наступил момент, когда старое ушло, а новое еще не началось. Происходит смертельная схватка, в которой человек не побеждает и не гибнет, а как бы, умерев, рождается вновь.
Транкилино был почти уверен, что дома его ждет полиция, однако застал там только свою маленькую дочку Трину. Девочка играла, подметая кухню веткой дерева; она сказала отцу, что мама ушла к соседям.
Транкилино не хотелось встречаться с женой, не хотелось отвечать на ее вопросы. Он не смог бы найти слов, вселяющих уверенность и бодрость. Сейчас надо было думать лишь о том, как сберечь уцелевшее. Старое вернуть, очевидно, нельзя, но надо попытаться.
Транкилино сел за кухонный стол с покоробленной сальной крышкой и вытащил из кармана карандаш и клочок бумаги. Теперь не время для колебаний. Он должен сплотить людей, мобилизовать их на совместные действия. Надо провести митинг, самый массовый из всех, когда-либо бывших в Реате. Люди хотели присутствовать на публичном заседании суда, и за это в них стреляли. Погиб также и шериф, но это его вина, он сам нарушил закон.
Ну, а если Хэм Тэрнер не вернется к этому времени из Денвера, кто будет основным оратором? Сам Транкилино? А не лучше ли дать слово одной из женщин, которая придет с ребенком и будет говорить просто, что думает, не боясь неприятностей? Но не поймут ли это как попытку переложить на других то, что обязан делать он, Транкилино?