Из песка больше ничего не слепишь. Грязная масса из мириад песчинок, крохотных, как наши чувства; бесчисленных, как количество секунд с мыслями о тебе.
Ты хочешь, чтобы я забыла тебя?
Force me to...
2012
Мой о гонь
И огонь мой есть не свет, но тьма. Ибо холод- есть рука, разжигающая его.
2015
Голод
Иногда нужно отказаться от всего, чтобы понять, чего же именно ты хочешь.
Притча учит, что из борьбы твоих волков победителем выходит тот, которого ты кормишь...
А если идти от обратного? Не кормить ни одного из "волков". Пусть выживет тот, что сможет без еды. Он и будет твоим истинным голосом.
Или же пусть сдохнут оба, в таком случае ты наконец услышишь свой голос, некогда глушимый их пустой борьбой.
В конце концов, ведь кормим мы их всё равно всяким хламом, а то ведь даже вовсе не своим, боясь предельной честности с самим собой.
2011- 2015
Волчье
Ночь. Снег. Алое... Рык...
В гортань - всхлип мороза - потекло горлом, на Луну, воем...
Бег. Дыхание. Сила. Кровь. Мороз - горячо стало... Жертва поймана...
Съедено. Усанитарено. Слабых - нет.
Серая шкура, успокоилась, согрелась, легла рядом - молчит, не воет. Нахлынуло - языком по холке волка - вожака. Урчит он - понимает долю волчицы - утешает.
Волчица же знает - сильной стала, пожалуй, сильнейшей в стае. А было время - только кур гоняла... теперь - хоть куда... Горда она собой...
Во рту небо сгорает - нежится волчья пасть.
Эка, ты серая, зима, зима - мёрзнешь.
Виляет хвостом - совсем собакой стала...
Волк же рявкнул - Эко отродье - ластится - не волчье, не волчье!
Бросился грызть.
Скуланула, бросилась... За нею - стая. Не волчье нежиться!
Бежит волчица. Лес уж кончился. Обрыв. Кинулась грудью на скалы...
Лакал её горячее алое сердце вожак - из вспоротой груди её выскочило.
2007
Цикл зарисовок " Э скизы "
I.
Однажды ты подарил мне крылья. Лёгкие и рыжие,
искрящиеся на солнце золотым песком.
Просыпаясь рано утром, я расправляла их по пути на
кухню за апельсиновым соком. Затем, уже окрылённая,
стояла на прохладном кафеле балкона и встречала игривый
рассвет большого, жаркого солнца...
***
В тот вечер от чего-то не хотелось спать, и я,
изнурившая себя думами о возможном, решила набрать
твой номер.
- Алло?
- Привет.
- Агния? Я немного занят. Ты не могла бы перезвонить мне
завтра?
- Прости, но вряд ли. Видишь ли, телефон садится.
- Ты же дома, поставь на подзарядку.
- Ты тоже дома, очевидно, на кухне, и уже довольно поздно
для планов...
-Я люблю тебя, Агния. Прости, мне пора.
Посмотрела на часы. Половина двенадцатого. За
окном - звёзды.
Я встала с постели. Подошла к зеркалу, наложила
тональный крем. Долго сомневалась между карамельной или
бруснично-алой помадой. Остановилась на карамельной.
Подвела глаза. Надела пудрового цвета тёплое платье, чулки со стрелкой. Накинула пальто. Рыжие крылья за спиной нетерпеливо вздрогнули.
Улица казалась совсем безлюдной. Я шла, представляя себя героиней некого красивого, французского фильма. Я чувствовала себя шампанским, закупоренным в бутылку. Мне хотелось играть. Играть на губах, играть в крови.
Ты подарил мне рыжие крылья, и, кажется, собирался уйти из моей жизни. Но крылья есть... Тебе их не отнять....
С лёгкой улыбкой на губах, я дошла до твоего дома.
Посмотрела на окна и увидела умопомрачительный женский силуэт. Стало как-то томительно сладко и горько одновременно. Мне захотелось к тебе. Захотелось быть с вами. Помешать. Или посодействовать. Взять краски и рисовать. Обводить контуры ваших теней на обоях, подчёркивать цвет губ, твёрдость сосков алой кистью... Сполохами красного выплёскивать стоны. Я хотела к вам...
Плотнее укуталась в пальто...
II.
Её звали Жанна. У неё были тягуче-зелёные, как густой абсент, глаза. Она любила носить чёрные и бордовые
вещи. Волосы у неё были тёмные, гладкие. Всегда собраны,
убраны. Она вообще всегда была собрана.
Жанна любила слушать органную музыку. Ей с детства хотелось быть женщиной. Взрослой и опытной, с чувственными морщинками в уголках рта и у переносицы.
Помада её была сливовой. Ногти - острыми и красными. Кольца то и дело норовили порвать чёрную вуаль колготок, когда она плотно обтягивала ими свои загорелые тугие икры.
А ещё, она играла на контрабасе. Вечером она раздевалась. Садилась на стул. Открывала окно. Раздвигала ноги. Играла.
Музыка мешалась с вязким шлейфом древесных духов и уносилась в просторы тёмного города. Никто её не упрекал за это. Смотрел на силуэт в окне и прощал.
III.
Когда впервые я познакомилась с Жанной, я
грустила. Вернее, наоборот. В момент грусти в широком
августовском парке, я ощутила чей-то взгляд.
-Вы тоже любите декаданс?
-Честно говоря, не очень. Он как пилюли. Пьёшь, когда
грустно. А потом ещё и горько от него во рту.
Посмеялись. Сидели в кафе.
IV.
Губы Жанны были жёсткими, сухими. Они имели вкус горького шоколада с морской солью.
Иногда хотелось к ним припасть жадно, а иногда - воротило от одного взгляда на них - хотелось пить. Она обезвоживала...
У неё был единственный мужчина - контрабас. Она делила его со мной. В летние, пыльные вечера, словно раскаты грома, разносились по округе звуки контрабаса.
Звуки- капли, звуки-молнии: бились в сердца, сносили крыши. Мы творили эти стихийные бедствия вместе. Вместе. Бессильные и неумолимо слабые. Мы рвали струны.