- Дядюшка Ислам, мне нужно укромное место. Придут мои и рузья. Будет у нас маленький разговор. Кроме меня с тобой, об этом никто ничего не должен знать.
- Разговор? - переспросил старик, вытаращив глаза.
- Не бойся, дядя Ислам. Это не причинит тебе вреда...
- Я не боюсь, сынок. Да и какой вред может быть от сына покойного Азизбека? Только вот... - старик опустил голову. - Надолго?
- Еще до рассвета мы уйдем отсюда. Ну, а хальфа нам не помешает?
- Да нет же... Какое ему дело?
Они замолкли. Азизбеков стал прислушиваться. Кругом было тихо и спокойно. Старик шагнул вперед, Азизбеков пошел за ним. В глубине просторной мечети, на старом коврике, сидел послушник и при тусклом свете керосиновой лампочки читал коран. Он был так поглощен своим занятием, что не услышал шагов. Забыв обо всем на свете, юноша медленно раскачивался, силясь отогнать сон, шире раскрывал веки и, бормоча под нос слова священного текста, вымаливал в таинственной тиши сводчатого зала божье благословение для своего заказчика. Чтобы не напугать послушника своим внезапным появлением, Азизбеков тихо кашлянул. Послушник оторвался от корана и испуганно посмотрел на странного незнакомца в пиджаке. По тщедушному телу хальфы пробежала и рожь.
Послушника звали Мир Селимов. Это был худой и долговязый юноша с большими карими глазами и жиденькой, напоминающей черный пух бородкой.
- Ну, как, дитя мое, не дочитал еще? - спросил дядя Ислам.
- Нет, долго еще читать, - подавляя вздох, ответил тот, перелистывая еще не прочитанные страницы.
Азизбеков окинул взглядом его жалкую фигуру.
- Я заплачу тебе за услугу, - сказал он. - Может быть, переберешься на несколько часов к дяде Исламу? Мы пришли издалека, хотим побеседовать здесь в тишине, испросить совета у бога, а затем, может быть, совершим утренний намаз...
- Я дал слово... надо дочитать здесь... - Послушник съежился, и вид у него стал еще более жалкий. - У дяди Ислама нет лампы... как же...
Взглянув в правдивые и светящиеся искренностью глаза юноши, Азизбеков понял, что перед ним человек долга: раз он взялся прочитать коран с начала до конца, значит, дочитает во что бы то ни стало.
- Ладно, - сказал он. - В таком случае сиди здесь и дочитывай свои молитвы. Ты нам не помешаешь!
Азизбеков и следом за ним дядя Ислам вышли во двор.
- По-русски не понимает? - спросил Азизбеков у старика.
- Где ему? Ведь он не учился, как ты!
- Не выдаст? Ты знаешь, дядюшка Ислам, я отвечаю головой за жизнь своих друзей. В случае чего...
- Он мне предан, - коротко сказал старик. И спросил: - Но скажи, кто они - эти люди?
- Друзья бедных и обездоленных...
- Вот оно что...
Глава восемнадцатая
Зулейха-ханум сидела в кабинете мужа среди сдвинутой мебели и разбросанных книг и пыталась вышивать платок. Но иголка не держалась в дрожащих пальцах, шелковые нитки путались. Обостренный ее слух ловил каждый шорох, и она пугливо прислушивалась ко всему, что происходило за окном. Ей почему-то казалось, что жандармы вот-вот вернутся обратно и снова начнется обыск. При одной мысли об этом ее охватывал ужас. Но на улице было тихо. Она немного успокоилась и, чтобы занять руки делом, продолжала вышивать. Услышав неожиданный стук, она встрепенулась.
- Кто там? - в тревоге спросила она, подбегая к двери.
- Дома Мешади?
Зулейха-ханум открыла дверь и узнала Григория Смирнова.
- Фонарик потушен! - только и сказала она.
Григорий Савельевич поспешно отошел прочь. Не успел он сделать и десятка шагов, как вынырнувшая из темноты тетушка Селимназ проворно прошмыгнула мимо него, успев, однако, шепнуть:
- Мешади ждет в мечети!
Смирнов хотел остановиться. Он давно симпатизировал, матери Мешади, а сегодня его особенно тронуло, как бесстрашно она бродит здесь в темноте, чтобы предупредить товарищей сына. С каким удовольствием он поцеловал бы тетушку Селимназ! Но медлить нельзя было.
Тетушка Селимназ исчезла, как будто растворилась в ночи. Теперь уже Смирнов должен был предупредить остальных. Это не заняло у него много времени. Один за другим показывались друзья и, узнав на ходу новый адрес, мигом скрывались. Послав в условленное место последнего товарища, Смирнов и сам направился к мечети.
Стоя у порога, Азизбеков встречал товарищей и направлял внутрь мечети. Никто из них не проронил ни слова не выразил удивления, что место эстречи перенесено. Только Алеша Джапаридзе, пожимая руку Азизбекову, е восхищением посмотрел на него. Он схватил Мешади за локти, притянул к себе и восторженно воскликнул:
- Великий конспиратор! Не только полиции не придет в голову искать нас здесь, даже мне самому не пришло бы в голову.
Алеша Джапаридзе в выборе места для тайных собраний был очень изобретателен. Оглянувшись по сторонам и не увидев на улице ни живой души, он продолжал шутить:
- А впрочем, почему бы и не в мечети? Что может быть священнее нашего дела на свете? Друзья засмеялись.
- Наш Алеша за словом в карман не полезет... - похвалил Азизбеков.
Он оставил у ворот Аслана и вошел в мечеть.
Послушник сидел на своем месте и, с трудом преодолевая сон, читал свой коран. Изредка, отрываясь от надоевшего ему занятия, он бросал любопытные пугливые взгляды на неизвестных людей. Однако ничего подозрительного он не замечал.
Войдя в сводчатый зал мечети, все незнакомцы, как полагалось, сняли обувь, сложили шляпы и фуражки в стороне, и чинно уселись на ковре, подогнув под себя ноги. А высокий человек с черной бородкой даже поздоровался с послушником, приветствуя его по-азербайджански.
Мог ли послушник знать, что это Степан Шаумян?
Глава девятнадцатая
Глаза послушника слипались. Из того, что говорилось рядом, он не понимал ни слова. Задремывая от усталости, он закрывал глаза, и отяжелевшая голова его медленно опускалась книзу. Когда он упирался подбородком в грудь, корпус его подавался вперед, и, готовый свалиться, он просыпался и снова принимался за постылое чтение. Но дрема одолевала, и он ненадолго засыпал. Громко сказанное слово, возглас будили его, он озирался испуганными глазами. На его усталом лице было написано: "Когда же вы кончите свои разговоры? Неужели вы не хотите спать?" Если бы собравшиеся говорили не по-русски, а на понятном ему азербайджанском языке, и то послушник затруднился бы сказать, о чем шла речь. Так ему хотелось спать, и так он был далек от всего, что здесь обсуждалось.