— Я, я, я! — замотал он плешивой головой.
Оля вспомнила странного, заискивающе улыбающегося курортника, сующего ей кулек с желтой черешней и смешно бормочущего чего-то. И сразу же вдруг вспомнила и весь свой сон про Кратово, монорельс и монтера с двумя топорами.
— Господи, какой бред! — проговорила она и расхохоталась.
Пока приступы хохота сотрясали ее стройное молодое тело, Бурмистров, стоя на коленях, смотрел на нее с жалкой улыбкой.
— Это были вы? — повторила она, кончив смеяться.
— Да! Да! Да! — почти выкрикнул он и рукой с зажатой в ней двадцатипятирублевкой вытер свое лицо. — Я… извините… Ольга… я не сплю уже четвертую ночь. С Коктебеля.
— Вы… из-за меня?
— Да.
— И вы что, за мной ездили?
— Да.
— Зачем?
— Чтобы видеть, как вы едите.
Оля молча смотрела на него. Дверь открылась, и пожилой мужчина с прижатыми к голой груди пятью бутылками пива шагнул в тамбур. Стоящий на коленях Бурмистров не пошелохнулся. Покосясь на него и на Олю, мужчина прошел мимо.
— Встаньте, — вздохнула Оля.
Бурмистров тяжело приподнялся.
— Что вы хотите от меня?
— Я… Ольга… поймите только правильно…
— Что вы хотите от меня?
Он втянул в себя пахнущий креозотом воздух тамбура.
— Я хочу, чтобы мы виделись раз в месяц и чтобы вы ели для меня.
— И что мне будет за это?
— Сто рублей. Каждый раз.
Она задумалась.
— Это будет не в общественном месте, — забормотал Бурмистров. — В нормальном, уединенном, и еда будет совсем не такая, как…
— Я согласна, — перебила его Оля. — Раз в месяц. Только раз в месяц.
— Только раз в месяц, — восторженным шепотом повторил он и, прикрыв глаза, облегченно привалился к вибрирующей стенке. — О, как я счастлив!
— Только телефона и адреса я вам не дам.
— И не надо, не надо… Мы будем встречаться в каком-то месте… в условленный день и час… так лучше, так лучше. Когда вы сможете?
— Ну… — подумала она. — В понедельник я рано кончаю. В час десять. Давайте в час тридцать на… у памятника Пушкину.
— У памятника Пушкину… — как эхо, повторил он.
— Да, а вы — москвич?
— Я живу в Подмосковье.
— Тогда — всё. И, пожалуйста, больше не ходите за мной в туалет. — Она повернулась, взялась за ручку двери тамбура.
— А… в какой понедельник? — спросил он, не открывая глаз.
— В какой? Ну… как месяц начнется. В первый понедельник месяца.
— В первый понедельник каждого месяца.
Оля вышла.
В купе ее ждал проснувшийся Володя с помятым лицом и всклокоченными волосами. Витка по-прежнему спала.
Забравшись на верхнюю полку, они долго целовались, потом молча лежали.
«Я деньги взять забыла, — вспомнила Оля, теребя Володины волосы. — Раз в месяц. А что? Пусть посмотрит».
В Москве на Олю пыльной подушкой свалилось сонное московское лето. Август она провела на даче в Кратово.
Гамак, сосны, концерт Сибелиуса для скрипки с оркестром, который она готовила к зимней сессии, пруд, Пруст, вечерний чай на террасе, визиты Володи, заканчивающиеся неизменным совокуплением в ельнике, бадминтон с соседом, велосипедные прогулки с Тамарой и Лариской, послеобеденный сон в мансарде.
За весь август она ни разу не вспомнила про приключение в поезде и, вероятно, забыла бы совсем, если бы не случай. В первый понедельник сентября она играла первую часть концерта своему педагогу Михаилу Яковлевичу. На середине он прервал ее своим традиционным двойным щелчком пальцев.
— Нэ, нэ, нэ. Нэ то. Типичное — нэ то! — забормотал он с нарочитым восточным акцентом, что часто делал, когда что-то не получалось. — Что-то у нас, Оленька, со звуком здесь — нэ, нэ, нэ. Мало тратишься. Не береги ты себя, лапочка. Лучше перехлест, чем недобор. И здесь… — он полистал ноты, — аккорды пошли, погудела, и — пошла на гриф! И — широко! И набирай! Набирай! Набирай до кульминации! А то — звук тормозишь, а темп форсируешь, и получается — ны темпа, панымаэшь, ны звука! И то — нэ, и это — нэ!
«Это нэ… Кто же так говорит? — задумалась Оля, глядя поверх скрипичных колков на гладкий еврейский лоб Михаила Яковлевича. — И это нэ… Бифштекс!»
Она сразу вспомнила бифштекс с яйцом, Бурмистрова и широко улыбнулась.
— Чего ты веселишься? — полез за сигаретами Михаил Яковлевич. — Лето прошло, а концерт ни с места.
В половине второго она со скрипичным футляром на плече подошла к памятнику Пушкину. Среди сидящих на лавочках сразу поднялся Бурмистров — худой, плешивый, в бежевом плаще — и неряшливо-торопливой походкой двинулся к ней.
«А быстро с него загар сошел». Оля с интересом смотрела на Бурмистрова как на диковинное растение, которое за полтора месяца умудрилось не завять.
— Здравствуйте, Ольга, — заговорил он, склоняя голову, но не подавая руки.
— Здравствуйте.
Лицо его было более спокойным и уравновешенным, чем тогда, большие зелено-голубые глаза смотрели с доброжелательным вниманием.
— Я думал, что вы в августе просто куда-то уехали, поэтому и не пришли.
— Это правда.
— Но я был спокоен.
— Почему?
— Я был уверен, что в сентябре вы обязательно придете, — улыбнулся он своей застенчивой улыбкой.
— Вот как? — усмехнулась Оля, встряхивая волосами. — Какая самоуверенность.
— Вы… музыкант? — Он заметил футляр.
— Почти.
— В Консерватории?
— Почти.
— А что значит — почти?
— Слишком много вопросов.
— Извините, — сразу привычно засуетился он. — Давайте… вон туда… и там поймаем авто…
Он пошел впереди Оли к бульвару.
«Интересно, есть у него женщина? — Оля смотрела на его размашистые ноги в серых брюках и новых замшевых ботинках. — У таких, как он, либо много, либо никого».
На бульваре Бурмистров поймал бананового цвета «Запорожец», помог Оле сесть назад и через двадцать минут подавал ей руку, когда машина остановилась напротив метро «Автозаводская».
— Далеко? — спросила Оля, выбираясь из «Запорожца».
— В двух шагах, вон тот дом, — махнул он рукой.
Они вошли в девятиэтажный жилой дом, поднялись на лифте на шестой этаж. Бурмистров отпер дешево обитую дверь квартиры № 24, пропустил Олю вперед. Она вошла в однокомнатную, бедно обставленную, но чисто убранную квартиру. Посередине комнаты стоял накрытый белой скатертью стол, сервированный на одну персону. Еды на столе не было никакой.
— Вот… здесь, — показал рукой Бурмистров и засуетился. — Проходите… пожалуйста, раздевайтесь.
Он помог ей снять плащ, Оля положила футляр со скрипкой на холодильник в коридоре, вошла в комнату. Бурмистров лихорадочно скинул плащ, провел ладонями по редким, обрамляющим плешь волосам.
— Ольга, присаживайтесь, пожалуйста.
— Можно, я руки помою?
— Конечно, прошу…
Он включил свет в ванной, открыл дверь.
Моя руки над раковиной с ржавым потеком, Оля смотрела на себя в зеркало.
«Пора-пора-порадуемся на своем веку мы с Олькой сумасшедшей счастливому клинку… Сейчас возьмет и зарежет… В час когда мерца-а-анье звезды разольют, и на мир в молча-а-анье ночь и мрак сойдут… Нет. Не зарежет».
Она вытерла руки стареньким махровым полотенцем, вошла в комнату и села за стол. Бурмистров исчез на кухне и вернулся с блюдом в руках. На блюде лежали куски жареной курицы с вареным картофелем и огурцами. Он зашел справа от Оли и стал осторожно наполнять ее тарелку.
— Это вы сами приготовили? — спросила Оля.
— Нет, что вы… я готовить совсем не… это… — Закончив, он скрылся с блюдом на кухне, быстро вернулся, снял с кровати подушку и, держа ее перед собой, встал перед Олей.
— А это зачем? — посмотрела она на подушку.
— Это… так… чтобы не очень громко… — забормотал он начинающим дрожать голосом. — Пожалуйста… можно… пожалуйста… прошу вас…
— А попить нет ничего?