Боже, какая длинная ночь!
Давай, давай черпай страх полной горстью. Черпай злость до дна. Вспоминай, смакуй мерзости, которые видел, которые можешь совершить сам. Ожесточайся. У тебя ночь — на все хватит. Утром я должен быть снова таким, как всегда. Утром ждут моей бодрости мама, Борька. Утром мама не должна заметить дрожащих точек в моих глазах, не должна отворачиваться от меня, чтобы прятать слезы. Борька не должен, подойдя к моей кровати, видеть психа с выкрученными из орбит глазами.
Кому нужны мои задерганные мысли? Кому от них легче? Мне? Почему? Это что, лекарство?
Скорей бы настал день. Днем я не один. Днем нас, живых, много, и поэтому днем я чувствую себя бодрее. Днем я такой, как есть.
III
Обострение случилось через три дня после того воскресенья, когда в гостях были друзья — Верзилов, Шарапов.
В больницу меня доставили на новеньком санитарном ЗИЛе, и я не розовел от удовольствия. В машине я вспомнил, как мальчишкой жгуче мечтал прокатиться на автомобиле. Папаша, носивший тогда широкие галифе, гимнастерку и (для солидности, что ли?) затрепанный видавший виды портфель, работал на незначительной должности и прокатить сына на автомобиле не имел возможности. Мы, мальчишки, завидев колымагу с брезентовым верхом и спицами в колесах, ватагой мчались за ней, радостно визжа, жадно вдыхали пары бензина.
Не бегал только соседский мальчик Генка. Ох, уж этот Генка! Из-за него мне досталось однажды так, что я сейчас помню. Он страдал опасным недугом. Не знаю, как это называется по-медицински: стоило легко ударить его по телу, как на месте удара выступала кровь. Генка жил у бабушки. Он сторонился нас, мы его не замечали, до тех пор, пока не становилось скучно. Тогда мальчишки шли бить «бабушкина сына». Генка только расширял зрачки и никогда не сопротивлялся. Меня злило это. Как-то я не выдержал.
— Ну, что же ты, размазня! — крикнул я ему и вдруг, повернувшись лицом к своей ватаге, сбил двух с ног. Я кинулся на них с таким остервенением, что ребята на минуту опешили. Но потом… Они с большим удовольствием бросились на меня, здорового, крепкого мальчишку. Сначала они увидели в этом более привлекательное развлечение, но я действовал кулаками без шуток и даже злобно, так противными показались мне их пышущие бездумной энергией лица. И ребята распалились: домой я прибежал весь ободранный, в синяках, с кровоподтеками.
Я стал жаловаться отцу, как хотел защитить Генку и как меня за это избили.
— Правильно сделали, — равнодушно сказал отец. А за порванную рубаху и штаны получишь от меня порку.
Где же он теперь, Генка? Посмотрел бы он на меня сейчас, беспомощного, как мешок с цементом.
…Поместили меня в отдельную палату, из чего я заключил, что дело мое — пиши пропал.
Марлевая занавеска заменяла дверь палаты, неяркий свет лампы, стоявшей на столике у кровати, мягко освещал стены, крашенные серой мрачной краской. Удушливая тишина изредка нарушалась шарканьем ног, там за пределами комнаты.
Я окинул взглядом равнодушные, давящие своей массивностью стены и понял, что должен обязательно вырваться отсюда.
Как? Что для этого сделать? Спокойно, спокойно. Для начала надо спеть какую-нибудь песню. Что-нибудь вроде «Лучинушки», меня на нее сильно тянет. Нет, не подойдет. Может быть, эта:
Если бы не кружилась голова, туман не застилал глаза — было бы легче петь. Так ведь, Борька? Мама?
Стоп. Начинается бред. А ведь за занавесью говорят. Послушайте, молодой человек не первой молодости, о чем говорят за занавесью. Соберите силы. Вот так.
— Что-то не видно нашей Нины Александровны?
Голос женский. Кажется, про Нину. Ох, как поднимается тупая боль в боку. Что они про Нину говорят?
— Замуж она, милушка, выходит, — отвечает другой женский голос. — Уж такой человек ей попался, такой. Инженер, хорошо получает. И собой высокий, остроносенький. Хоть икону с него пиши.
— Везет же людям, — вздохнул первый голос. — И раньше у нее хороший был. Соседями мы жили. Да скоро он помер. А мой не вернулся с фронта, так и осталась я вдовой. Кто с ребятишками возьмет?
— Сколько Нинушка тянула с инженером-то, — продолжала вторая женщина. Разговаривают, видимо, нянечки. — Извелся, говорят, ее женишок. Краем уха слыхала я, будто ей какой-то больной приглянулся. Ходила она к нему, почитай, каждый день. Да больной, известно, не здоровый: покапризничал, обидел чем-то. Так ничегошеньки у них не вышло, голубчиков. А дитеночков, говоришь, ей бог не дал?