После первых операций ей снились лица тех молодых и старых людей, которые умерли под ее ножом. Ночами она вскрикивала, просыпалась и жадно курила.
Потом и это прошло. Перед сном она перебирала в уме меры, которые можно применить в том случае, чтобы задержать жизнь, уходящую из крепко пахнущего потом и землей тела. Она старалась отгонять мысли о том, что умер не просто солдат, но чей-то отец, муж, любимый и что произойдет из-за этого в тылу, в какой-нибудь деревушке Мухоморовке, в большом городе, когда в семью придет лоскут бумаги, извещающий о геройской смерти.
В госпитале чувствительность не поощрялась, и даже наоборот, под руководством главного хирурга изгонялась. Главный хирург требовал, чтобы подход к раненому был бесстрастный, высокопрофессиональный. «Быстрота и точность» было любимой поговоркой седой женщины с изможденным от работы лицом.
Как-то привезли раненого, молоденького солдата, лет восемнадцати. Он был очень красив этот мальчик, Саша Белоногов, похож на девушку с белыми нежными кудрями. Ранение было тяжелым — в живот. Нина сделала сложную операцию успешно, но к вечеру у Саши начались жар и бред. Весь персонал госпиталя собрался возле раненого: хирурги, начальник госпиталя, старый врач, главный хирург — у постели, медсестры — в коридоре, обслуга — во дворе. Все жалели Белоногова за молодость, красоту и за то, что он в бреду все время жалобно звал маму.
Мальчика спасли от смерти.
После войны Нина работала в детской больнице. У нас в городе. В больницу положили девочку лет семи, легкие которой были поражены раком. Нина месяц дралась, как она говорила, за жизнь, девочки, но ничего не помогло. После неудачно закончившейся операции, Нина пришла к себе в кабинет и упала на диван почти без чувств. Сестра успела подать ей нашатырный спирт, когда в комнату ворвался отец девочки. Как он кричал, размахивал руками, грозился! Он был вне себя от горя, глаза его блестели сумасшедшим блеском.
А Нина смотрела на него и мелко дрожала: это был Белоногов.
— Саша! — крикнула она. — Саша! Вспомни госпиталь! — И заплакала навзрыд.
Саша отрезвел, пристально взглянул на Нину, тяжело осел на стоявший у стены стул.
— Лучше бы я тогда умер! — сказал он.
После этого, говорила Нина, в ней что-то надолго одеревенело. Работать в детской больнице она дальше не могла и не хотела иметь детей.
Когда я вспоминаю, что она рассказывала, мне особенно хочется быть мягким в отношениях с ней. Я хочу быть нежным, ласковым. Но знаю и то, что увижу ее, и снова бес иронии вселится в меня, и опять я приму слегка насмешливый тон превосходства. Превосходства в чем? Странно как-то… но факт.
Я услышал шаги Нины Александровны в тот день, когда твердо решил, что должен спокойно и трезво отнестись к ее замужеству и не злиться.
Откинув марлевый полог, Нина застыла в дверях.
— А вот и вы. Явился свет в окошко, — чуть улыбнулся я, скрывая за иронией радость.
Она подошла к кровати. Молча, взглядом профессионала стала рассматривать мое лицо.
— Я все еще красив?
Она молчала.
— Да, забыл поздравить вас с предстоящим замужеством.
Она молчала и смотрела на меня. Ее строгое лицо начало бледнеть и морщиться. Мне стало стыдно. Ну почему так разговариваю с ней? Почему такой тон?
— Не надо, Нина, — тихо сказал я. — Это естественно — выходить замуж. Так мудро устроен свет. Будь я здоров, я бы тоже женился. И только на вас, Нина. Вы, наверное, догадываетесь об этом. Интересно, сколько мужчин объяснились вам в любви? Вот и я. Зато в таком оригинальном положении. Правда, мы немножко поздно познакомились? Но, это деталь, как говорят остряки.
— Я не собираюсь замуж. Я была в Москве… в командировке. Мне пришлось докладывать… докладывать о своей работе по… по новым способам лечения холецистита.
Нина стояла, склонившись надо мной. Она положила ладонь на горло, словно ворот халата душил ее и она старалась высвободить шею.
— Будьте серьезным хоть на одну минуту, — продолжала она. — Почему вам нравится мучить меня? Мой муж изводил меня корректными подозрениями, утонченной ревностью. И вы… Эта вечная усмешливость. Вы ненавидите меня? За что? Вы же не бесчувственный, Алеша. — Ее глаза смотрели на меня с надеждой. — Вы же знаете… вы же все понимаете, все видите…
Она села на край постели и смотрели на меня так, словно я уплываю от нее.
— Я самым серьезным образом не собираюсь умирать.
Смотреть в ее глаза было невыносимо, я взял ее руки и ладонями прикрыл свое лицо.
И в это время в комнату вошел заведующий.