— Это… это… — Мне показалось, что доктор превратится сейчас в каменное изваяние с открытым ртом.
— Это значит, доктор, что есть еще порох в наших пороховницах, — с озорством подмигнул я ему.
— Это… это… — Доктор повернулся, и, возмущенно подняв полные плечи чуть не до самых ушей, вышел из комнаты.
А Нина осталась у меня. Она уходила, приносила лекарства, делала мне уколы, приводила каких-то людей в белых халатах с очень серьезными лицами. Одному из таких серьезных дядей я неожиданно подмигнул, он вздрогнул так, что солидные очки чуть не слетели с его представительного мясистого носа. И так много дней.
Вот после этого-то заведующему и пришлось таращить на меня глаза и произнести самую музыкальную для моего уха фразу:
— В общую палату!
IV
Нина говорит: нервничать так же бессмысленно, как бить себя по пояснице тяжелым тупым предметом.
Я стараюсь не бить.
Вот проснулся сосед по палате Бондарев. Сейчас он будет с удивлением смотреть на свою новенькую полосатую пижаму, висящую на спинке кровати. «Хлебу промышленности», как я его прозвал, привычней видеть брезентовую робу сталевара. Пижама вызывает у него снисходительную усмешку.
Вот он облачился в полосатое, сидит на кровати, позевывает.
— Пора на смену? — шучу я.
А Степан Степанович встал уже давно, с «петухами», то есть с первым трамвайным звонком, который слышен через морозное окно.
— Степан Степанович, весной запахло, — говорю я.
— Товарищи, нельзя ли потише? — проснулся наш сосед Кулагин. — Весна не основание, чтобы мешать спать.
Я в больнице с осени. А вот уже на дворе март. По утрам зима еще крепится, затягивая окна изморозью. Днем я тревожно и радостно потягиваю ноздрями какой-то особо бодрящий, терпкий воздух, который рвется к нам в открытую форточку.
Степан Степанович грустно говорит:
— Скоро дух от полей пойдет. Задышит землица.
Степан Степанович всю жизнь прожил в колхозе. Он мне понравился с первой встречи. Он сказал тогда:
— Нынешние доктора много ли знают?
Я удивленно взглянул на него. Он подумал-подумал и добавил:
— А полечишься у них — и легчает.
Любимое его занятие — подойти к чьей-нибудь кровати, поправить одеяло, собрать бумажки с тумбочки, выбросить в урну. Жилистые натруженные руки Степаныча тоскуют по делу.
Сейчас он подошел ко мне, подоткнул свесившийся край одеяла.
— Все оживет, — соглашается Бондарев, утюжа широкой ладонью колено. — Тянет, Степаныч, к землице?
— Тянет, — отвечает Степан Степанович. — Тесно у вас в городе.
— Да-а, — протяжно говорит Бондарев. — Я ведь тоже из деревни, Степаныч. Мой отец, понимаешь ты, непутевым в деревне считался. Крестьянская работа у него так себе, ни шатко ни валко шла. Зато был он знаменитый на весь район балалаечник. Бывало, начнет на балалайке наигрывать — полная изба народу. И веселые и грустные песни наигрывал, а то пускался в пляс. Крепко любил балалайку. Его в город учиться посылали, да куда там. Затоскует, вернется на станцию, что недалеко от деревни нашей, напьется и с весельем в дом. Не уважала его мать. Потому и в город учиться меня отправила, настоящую специальность получать. Но зато отец, понимаешь ты, научил меня любить свое дело. Работа для меня — жизнь. Вот как, понимаешь ты, получается.
— Значит, отец твой балалаечник, — говорит Степаныч. — Бывает. К чему душа приложится.
— Докторский обход начался, — поднимает голову с подушки Кулагин. Он редко вступает в наши разговоры. Больше молчит.
Значит, к нам в палату заявится группа врачей и медсестер во главе с заведующим — милейшим Мефодием Адамовичем. Он улыбнется приветливо, скажет:
— Ну как, молодец, как себя чувствуем?
И я отвечу:
— Как в Польше. У кого здоровые почки, тот и пан.
— Ну, молодцом, молодцом, — скажет он. — На свадьбу не забудьте пригласить.
А Бондарева пошлют на лечебную гимнастику, после которой он придет, кряхтя, проклиная почечные камни, и сразу повалится на постель.
Степан Степанович с покорным видом снимет рубаху и согласится со всем, что предпишет наш заведующий отделением.
Кулагин. Удивляюсь я Мефодию Адамовичу. Когда он смотрит на Кулагина, то в глазах заведующего появляется доброе и грустное выражение. Мне так Кулагин не особенно нравится. Уж очень необщительный, щедрости душевной в нем не чувствуется.
— Ну, как? Как себя чувствуем? — ласково, как ребенка, спросит он Кулагина. — Как спалось сегодня?
Кулагин среднего роста, широк в плечах, лицо у него с румянцем во всю щеку, большие круглые очки блестят строго, суховато. Русые волосы небольшим мальчишеским чубчиком спадают на лоб. Ему можно дать одинаково и сорок пять лет и двадцать восемь. Это один из тех людей, которые, раз возмужав, не меняются до глубокой старости.