Кулагин вошел к нам в палату и внимательно смотрел, как нянечка застилает чистую простыню на его кровати. И вдруг с легкой досадой сказал:
— Разрешите-ка я сам.
Кровать свою он застелил без единой морщинки.
— Армейская привычка? — обратился я к нему.
— Да, служил.
— В каких частях?
— В особом отделе.
Вон оно что: особист.
Ей-богу, не знаю как, но я вдруг заговорил о том, что в нашей стране строительство жилых домов приобрело грандиозный размах, что наши мартены самые мощные в мире (Бондарев от удивления даже перестал поглаживать колено ладонью: он-то знает, что в мартенах я понимаю столько же, сколько китайский мандарин в оленеводстве), что у нас в стране бесплатное лечение и что мы выпускаем инженеров больше, чем в любой другой стране.
— Сейчас я работаю инженером в облплане, — прервал меня Кулагин.
Я почему-то сконфузился, заморгал глазами.
Когда к нам заходит Нина, Кулагин встает, тщательно оправив пижаму, и молча блестит на нее очками. Нина разговаривает с ним вежливо, но без особой приветливости. При нем она сдержанна и со мной. И все-таки, как-то после ее ухода, он сказал мне:
— Можно только позавидовать вам.
— Почему? — быстро спросил я.
— Интересная женщина и, видимо, вся принадлежит любимому. Вся до каждой клетки своего тела. Есть такие редкие натуры.
— Да что вы говорите? — поспешил удивиться я, чувствуя, как розовеют у меня скулы.
Тут на лице его появилась улыбка. Все-таки, особист: ни одно даже душевное движение не остается им незамеченным.
Все так и случилось. Вошел Мефодий Адамович в сопровождении врачей и сестер. Поговорили мы про пана, у которого здоровые почки, Бондареву продолжили курс лечебной гимнастики. Он крякнул, сказал:
— Сколько я этой гимнастики поделал, когда лопатой орудовал. А почку не сберег, понимаешь ты.
Степан Степанович согласился, что ему нужна строжайшая диета и витамины.
— Витамины можно, — вздохнул он. — Может, травки какой пропишете, настою. От нее, говорят, облегчение бывает.
Мефодий Адамович не согласился, что от настоя бывает облегчение, а велел выписать Степанычу еще лекарств с ехидными латинскими названиями. У Кулагина было ласково спрошено, как он себя чувствует и как спал этой ночью.
— Очень хорошо, — ответил Кулагин. — Что с анализами?
— Все идет нормально, — поспешно ответил Мефодий Адамович, но мне показалось, что глаза его были грустнее обычного.
Когда врачи удалились, а вместе с ними на процедуры ушли Степан Степанович и Бондарев, я сказал:
— По-моему, если вы и что делали ночью очень хорошо, так это стонали.
Кулагин неожиданно резко поднялся с постели, на которой только что лежал, подошел ко мне и сел на табурет:
— Почему вы всегда стараетесь острить? Почему вы не говорите просто? Поверьте, ваше остроумие не всегда высокого качества.
«До качества ли мне, голубчик», — подумал я, а вслух ответил:
— Так легче жить. Окружающим и мне.
— Вы думаете? — Он внимательно посмотрел на меня. — Мы все почему-то стараемся говорить не то, что думаем, надеваем личину. С друзьями говорим более или менее откровенно, а на собраниях шаблонные, отлитые фразы. Готовый набор. — Он неожиданно резким движением откинул прядку, спадающую на лоб. — Быть таким, как есть, говорить то, что думаешь…
— Я такой, как есть, — прервал я его. — А говорить, что думаешь… Вам лучше все об этом известно.
— Да. — Он прямо посмотрел мне в глаза. — Однажды мне пришлось давать характеристику на товарища, неважно, кто он, которого я не уважал, но который был на довольно высоком посту. И пошли шаблоны: политически высокограмотен, знающий военный специалист и так далее, и так далее. Между тем, все его военные знания сводились к отчаянной храбрости, а был он туп, упрям и беспощаден. — Кулагин поджал губы, лицо его стало бесстрастным. — И этому человеку был ненавистен Мефодий Адамович. Наш заведующий отделением служил тогда под начальством этого человека. И не миновать бы Мефодию Адамовичу, знаете, тех далеких сторон… Я, как особист, спас его. Моя военная служба после этого окончилась навсегда. Армия для меня то же, что для Бондарева мартен — жизнь.
— Вон, оно что! — вырвалось у меня.
— Именно, — кивнул головой Кулагин. — Мефодий Адамович относится ко мне не так, как следовало бы. Я поступил просто честно.