— Послушайте, — дотронулся я до его руки. — Почему вы завели этот тяжелый для вас разговор сейчас?
— Я лежу здесь на исследовании. Подозрение — рак печени.
— А-а-а! — только мог протянуть я.
— Мысли давят. Человек не может жить, тем более умереть, без откровения. — Кулагин встал и пошел к своей кровати. — Я не утомил вас?
— Нет, нет. — Я думал, что он будет продолжать.
Кулагин лег на кровать, закинул за голову руки, затих. Я не стал прерывать его мысли.
Вечером дежурит Нина.
— Кулагина перевели в другую палату? — шепотом спрашиваю я Нину, чтобы не разбудить спящих. Она сидит возле меня.
— Его выписали домой, — отвечает она.
Ясно. Безнадежен.
— Неужели ничего нельзя сделать, Нина?
— Мефодий Адамович совсем осунулся, — говорит она. — Я не понимаю, почему он так любит этого человека. Я при Кулагине чувствую себя напряженно.
— Не надо, Нина. — Я поглаживаю ее по волосам и по плечу. — Ты не знаешь Кулагина. Он много сделал для Мефодия Адамовича. Он проявил человечность там, где положено было проявлять только бдительность.
— Мне теперь мужчины как-то больше стали… симпатичней, что ли? — неожиданно говорит Нина и мило краснеет.
— Да ну? Уже все? — шучу я.
— Алешенька, зачем ты так, — просит Нина. Она дотрагивается до моего лица ладонью, пальцами нежно постукивает по щеке. Нина неумела и робка в ласках.
Палата полуосвещена настольной лампой, я любуюсь Ниной. Она стала более мягкой в обращении с больными. Какая-то женственная ласковость появилась в ее движениях, когда она осматривает Степаныча, Бондарева. Это заметил не только я. А однажды она рассмеялась у нас в палате. Я впервые услышал, как она смеется: заразительно, грудным смехом.
— Оттаяла наша Нина Александровна, — сказал после ее ухода Степаныч, мельком взглянув на меня. — Человек-то не камень. Камень и тот от тепла накаляется.
— Алексей, — Нина очень красива в этом неярком освещении, я беру ее за руку и тяну к себе, — твои друзья, Верзилов, Шарапов, с ними нет никакого сладу. Врываются к тебе в любое время, когда им заблагорассудится. Начинаешь говорить про режим, кричат: бюрократы! Не улыбайся, не улыбайся. Будь уверен: я найду на них управу.
— Нина, они работают. Дома у них семьи. Они вырывают время, понимаешь? Вырывают, чтобы прийти ко мне. Они мои друзья. Ты должна их полюбить.
— Ты настоящий мужчина, — шутит она, пытаясь высвободить свою руку из моей. — Полюбила тебя — теперь требуешь, чтобы полюбила твоих друзей.
— Но не так, как меня. — Я все-таки притягиваю ее к себе.
— Спать, — шепчет она мне на ухо. Ее мягкие волосы щекочут мое лицо. Я вдыхаю нежный запах ее кожи, смешанный с запахом пудры. — Какой ты, право… Для тебя режим — здоровье.
— Неужели? — шепчу я в ответ. — Неужели режим — это здоровье?
— Спать, спать, — повторяет строго Нина знакомым мне приказным тоном.
Она уходит, а я неожиданно начинаю чувствовать обжигающую волну боли в боку.
— Сестра! — негромко зову я. — Сестрица, укольчик бы мне. И ничего не говорите доктору. Хорошо?
V
А вот и Борис с мамой. Сегодня день свиданий и передач со всеми вытекающими отсюда удовольствиями. Одно только меня удивляет в таких днях: разве мы в тюрьме, что нам нужны свидания и передачи? Мы только в больнице. И сегодня не день свиданий, «свиданок», а день встреч.
У Борьки такое довольное лицо, что я машу рукой:
— Знаю, знаю, не хвастай. Мама рассказывала. Работаешь и даже получаешь зарплату. Ну, как она на вкус?
— А что? — Борька показывает в улыбке все зубы. — Даже очень вкусная!
Добродушно усмехается Бондарев, Степаныч улыбчато щурит глаза.
Мама рассказывала, что Борису в первый месяц работы пришлось несладко. Очень уставал, сбил себе пальцы (поступил на завод учеником слесаря). После работы садился за стол готовить уроки, засыпал. Мама будила его, предлагала лечь в постель, но он, этот упрямый чертенок, только мотал взлохмаченной головой. Мама говорила, что после первых дней работы он стал грубым, раздражительным. Она даже советовала ему бросить либо работу, либо вечернюю школу. А что вы хотите? Работать-то — не подошвами шаркать по бульвару. Сейчас, говорит она, ничего, выправился. У Бориса вначале пропал аппетит. Первые дни после работы он ничего не мог делать дома руками: саднили ладони. Но молчал, не жаловался. Только когда брался за что-нибудь твердое, морщился.
Ничего. Все это естественно. Пройдет сонливость, появится аппетит, затвердеет кожа на ладонях. Главное, что парень не сдается.