Борька без улыбки приносит кастрюлю, картофель в ведерке, садится рядом со мной.
— Картошка-то не виновата, что твоя любимая не ответила на записку. В записке, кстати, было всего по одной ошибке на каждое слово, — говорю я, прощупывая причину настроения брата.
— У меня нет любимой, — едва разжимает губы Борис.
— Быть не может. Такой красавец парень. С таким толстым носом — и нет любимой.
— Отстань. Знаешь, — он решительно вскидывает на меня глаза, — учиться не буду. Пойду работать на завод. Законно!
— Понятно, — говорю я. Перестаю чистить картофель, внимательно разглядываю нож, будто вижу его впервые. — Школа надоела?
— Ну, сейчас пойдет, — морщится Борька. — Ученье — свет, неученье — тьма. Знаю, слышал.
— Да нет, дело не в том, Борис. — Я стараюсь не злиться. — Может быть, ты и слышал, что ученье — свет и так далее, но понимаешь, какое дело… Ты убежден, что неучей принимают на завод с распростертыми объятиями?
— У меня восемь классов, — говорит Борька гордо.
А, может быть, он прав? Может, ему достаточно восьми? У него все впереди, а у меня…
Нет, нет.
— До армии я окончил десять классов. Потом воевал. Верно? Потом окончил техникум, потом — институт. И не переставал работать. Так ведь было, Борька?
— Я же согласен, — кисло говорит Борис, — что получить диплом — это хорошо.
— Я к тому, Борис, что сейчас квалифицированный рабочий, к твоему сведению, учит у станка парней, окончивших техникум. Он, квалифицированный рабочий, к твоему сведенью, имеет опыт, все время повышает знания на курсах, в специальных школах. А у тебя что? И дело не в образовании, как ты его понимаешь. А ты, видимо, понимаешь так: образование — диплом. А я понимаю: знания. Вот, мне кажется, где у меня с тобой разница в понятии «учеба».
Борис кидает в кастрюлю безнадежно изрубленную картофелину с такой силой, что она бьется об алюминиевые стенки посудины.
— Получил диплом, теперь лежишь и получаешь пенсию от государства, — жестко говорит он. — А жизни так и не видел.
Он еще мальчик, Борис. Тогда нам было не до здоровья. Что значит «видеть жизнь»?
Он, конечно, не может ответить на этот вопрос. Да и мы, взрослые, вряд ли можем четко сказать, что значит «видеть жизнь». Слишком это «значит» похоже на прутковское «необъятное объять невозможно». Некоторые, я встречал таких, «видели жизнь»: большую ее часть провели в пьяном ресторанном угаре и в охоте за женщинами, а теперь стенают по растраченным силам. Другие «повидали жизнь» — работа, война, плен, концлагеря. И теперь, в нормальных условиях, они не успокоились и ищут применение своему уму, опыту и энергии. Третьи «знают жизнь». Они то достигали больших постов, то с треском слетали вниз и снова возвышались. А видели ли жизнь те, кто работает, как говорится, на обычной должности, всю войну прошли рядовыми, берегут семью, придерживаются несложных бытовых традиций и чтят людей? Наверное, и они видели жизнь.
Борька встает и молча уносит на кухню кастрюлю с картофелем. Ответить на мой вопрос ему нечего. Да это и не мудрено в его возрасте.
На сегодня хватит. Кружится голова, поднимается боль в боку. Я спешно развертываю первый попавшийся пакетик с порошком. Вода в стакане всегда рядом на столике, придвинутом к кровати. Ну вот, теперь должно быть легче. Теперь можно и уснуть. Да! А работать парню надо. Пусть узнает, что такое седьмой пот. Работать и учиться.
Просыпаюсь мокрый от пота. Все тот же проклятый сон. Фашист в пилотке набекрень прижимает к моему боку пистолет, я хочу рвануться в сторону, чувствую противную слабость, вялость, не могу двинуться. Немец беззвучно хохочет, показывая в оскале крупные десны и давит пистолетом мне в бок. А так хочется жить! Жить! Жить!
Обычно после такого сна я судорожно пью воду и жалею, что она по крепости намного уступает спирту.
И теперь я хотел было потянуться рукой к стакану, вдруг слышу чей-то приятный голосок:
— Какой он желтый. И лицо одутловатое. Мешки под глазами.
Я осторожно приоткрываю один глаз.
Те-те-те! Борька соврал, что не имеет любимой. У говорившей не глаза, а как это сказать? Очи. Ну да, именно очи.
— Ничего ты не понимаешь, — тихо басит мой брат и защитник. — Он сильно болеет. Может быть, он… Знаешь, почему он такой стал? Делали они глубокий котлован для котельной. Опалубку с фундамента стали снимать, ну, понимаешь, щиты такие из досок сбитые, а в одном месте вдруг бетон повалился. Мастеру, ты его не знаешь, Шарапову ноги придавило. А бетон валится. Алеша увидел, ка-а-ак подскочит… Спину подставил под щит, ногами в землю уперся и давит и давит в него, чтобы бетон задержать. Ну, тут рабочие прибежали. Кто с чем: с лесиной, с бревном. Упоры поставили. Шарапов потом рассказывал, что Алеша тогда почернел весь от натуги, а вены на его шее стали толщиной в палец. Бетон-то представляешь, какой тяжелый? Шарапов сейчас ничего, ходит. От верной смерти человека спас Алеша. С тех пор вторая почка у него и болит. Первую в госпитале вырезали. А всегда смеется, будто ему жить веселее и дольше всех на свете. А ты говоришь — мешки под глазами, желтый. Понимать надо.