Ну да, он уже забыл, что спросил про мое здоровье. Он долго будет рассказывать о себе, своих бедах, о том, что его выпроводили на пенсию, хотя он еще мог поработать, забыли прошлые его заслуги. Он привык, чтобы, когда говорит, его слушали, почтительно склонив головы. Я должен буду ловить каждое его слово и выражать искреннее внимание.
— Очень грустная история, — перебиваю я его и на всякий случай даю информацию:
— Мама здорова. Я чувствую себя с каждым днем лучше. Совсем хорошо себя чувствую. Борис перешел в девятый класс со среднегодовой оценкой четыре.
Отец молчит. Как? Его перебили, когда он не закончил свою мысль?
— Я хотел подойти к тому, — наконец говорит он, и в его тоне я улавливаю что-то мягкое, вкрадчивое, — что вы, как мне стало известно, испытываете материальные затруднения. В связи с твоей болезнью.
— Да, — я сдерживаю раздражение и покусываю губы, — мое заболевание не было запланировано и, как всякое внеплановое мероприятие, осложнило наш бюджет. Но не настолько, чтобы мы могли принять помощь от неприятной нам стороны. Мы мобилизуем внутренние резервы.
Я знаю своего отца. Когда ему нужно, он может прикинуться добрым, сочувствующим, жалеющим или непреклонным, убежденным или колеблющимся. В соответствии, так сказать, с моментом. Он, по-моему, давно забыл, какой есть на самом деле. Но мы-то с мамой не забыли.
— Алексей, — отец пытается все еще говорить мягко, но в голосе его уже прорываются рокочущие нотки, — брось свои замашки штатного шутника. Это шло тебе, когда ты был совсем мальчик. Помнишь, я не пускал тебя в армию. Не хотел твоей гибели в этой мясорубке. Ты уже взрослый, да еще… — Он запнулся, потом тряхнул головой. Знакомая привычка — сейчас пойдет напролом. — Будем смотреть фактам прямо в глаза: на краю пропасти, если так позволительно выразиться. У меня полная информация о твоем состоянии. Мать останется с парнем, которого надо тянуть да тянуть. Работает она продавцом в книжном киоске и потом, она всегда была немножко размазня… то есть я хотел сказать пассивная, А у меня есть сбережения…
— Как вы смеете?! — раздалось у него за спиной. — У вас седина, а вы такое говорите больному.
Борис, появившийся в комнате в средине разговора, выглядел довольно внушительным петушком.
— Борис, иди к Оле, — холодно сказал я. — Не надо волноваться. Какой-то философ говорил: если человек глуп, то это надолго. Иди, Борис.
— Помните, — отец встал, аккуратно надел шляпу, — когда вам понадобится материальная помощь, я всегда готов… Я… ухожу, не волнуйся.
Он ушел, тяжело ступая, человек, которого я любил, которому хотел подражать в детстве и юности. Наступило время, когда для него одиночество невыносимо, и он опять появился у нас. Выражаясь его языком, обоснованно пришел. Он хочет помочь нам, принять участие в нашей жизни. Он бы, наверное, развернул кипучую деятельность, не считаясь со средствами, моральными соображениями, использовал старые связи, чтобы меня положили в какую-нибудь особую клинику. Так, как это он умеет.
Скорее бы пришла мама. Я не буду ей рассказывать, что был отец. У мамы больное сердце.
II
В воскресенье я проснулся бодрым. Может быть, оттого, что солнце смотрит на меня в упор через стекла балконных дверей. Светит щедро и по-осеннему не жарко. А может быть, оттого, что видел хороший сон.
Во сне я ругался.
— Раствор! — кричу я. — Язви твою душу! Ты что, ослеп? Видишь — схватывается!
Мастер Шарапов, багровый, молча глотает мои «язви», «души» и прочее. И хотя я знаю, что у Шарапова зрение единица, но раствор должен уйти в дело, прежде чем схватится. Я кричу на Шарапова, и он не обижается на меня, коли просмотрел.
Рабочие слушают, как я «разношу» их мастера, и смущенно говорят между собой:
— Ну и горло! Шаляпин. За душу берет.
Понимают, что и они виноваты.
А в конце смены мы сидим на бревне все вместе, покуриваем и степенно рассуждаем о стоимости картофеля, о запрещении испытаний атомного оружия в воздухе. Перебираем, кто из знакомых женился, прикидываем: будет ли в этом квартале премия за выполнение плана.
И только Шарапов не принимает участия в разговоре. Он тихонько и грустно напевает нелепую песню про медведей, которые почему-то сидят на золотой ветке. Один сидит спокойно, другой качает ногой. У Шарапова такая привычка — петь эту песню, когда он расстроен. А сейчас он расстроен, потому что самолюбив, и у него, опытного мастера, редко случаются недосмотры. Он переживает.
Иногда мы бросаем спокойный, даже подчеркнуто равнодушный взгляд на стены почти готового объекта, который скоро станет домом номером таким-то на улице такой-то.