— Да, мы председателю несколько теплых слов сказали, так он, значит, и… Отчитаться-то надо, надо, — соглашается Шарапов, садясь на стул около меня и отдуваясь, словно сбросил с себя тяжелый мешок. — Где она у меня запропастилась, бумажка-то? — шарит он по карманам пиджака и брюк.
Потом рассказывает о наших ребятах, новостях в бригаде, а черные глаза его блестят беспокойно и расстроенно. И вдруг грустно, вполголоса затягивает:
Ага! Вот оно что.
в тон ему подтягиваю я, наблюдая, как он разминает папиросу. Курить не будет, но надо же куда-то деть руки.
Мама ходит мимо нас, сдерживая улыбку. Привычку Ивана Закировича петь в плохом настроении про медведей она тоже знает.
— Ну, что у тебя? — спрашиваю я, когда мы попели.
— Такая петрушка, — Шарапов залезает всей пятерней в жесткие черные волосы на затылке. — Получается, очки втираю я. Получается, неправильно закрыл наряды я. Будто суют мне ребята за большие заработки-то. Так в постройкоме и сказали. А я не согласен. Говорят: докажи.
Вот ведь какие бывают люди. Иван — мастер, которого знает и уважает каждый рабочий в нашем стройуправлении. Иван — золотые руки. Он и кладку кирпича ведет так, что залюбуешься, и маляр отличный, и столяр хороший, и краснодеревщик, и слесарит по седьмому разряду. Посмотрели бы вы, какую мебель сделал он для своей семьи. А сейчас вместе с сыном, который учится в автодорожном техникуме, собирает автомобиль. Иван всю войну проработал на строительстве важных военных объектов, и я многому научился у него. Особенно работать с людьми. Помню, я, совсем зеленый бригадир, метался по объекту, будто за мной гонялись голодные волки, орал до хрипоты, грозился, делал страшные глаза, а рабочие все равно не слушались. Срывался план, срывались сроки ввода, не хватало раствора, кирпича. В один день, когда я совсем запарился, начальник участка, мой теперешний начальник Верзилов, привел ко мне парня в военной гимнастерке, широкоскулого, черноглазого.
— Вот тебе подмога, сердешный Алешенька, — сказал он, хлопнув меня по плечу.
— А-а… — махнул я рукой. — Опять новенького. Не до него сейчас. Обучать надо, то, се. — И рванулся было в сторону.
— Чего он шарашится? — Черноглазый парень спокойно смотрел на меня.
— Помоги ему, — сказал Верзилов и ушел.
Через неделю я с удивлением заметил, что являюсь не бригадиром, а подручным новенького. Спешу выполнить его спокойные и ясные указания. И рабочие сразу почувствовали знающую руку. Не бегали лишний раз покурить, не спорили со мной и с Шараповым.
И этот самый Иван Шарапов, как только сталкивается с бумагами, документами, становится беспомощным, точно слепой посреди шумной улицы. А потому, что с ученьем шло у него туго: он, как говорится, шесть раз в шестой класс переходил, а потом и совсем забросил учебу. Большая семья, часто болевшие дети, которых он очень любит, почти не оставляли времени для ученья.
— Очковтирательство, — говорю я ледяным тоном, — есть зло, которое должно пресекаться мерами административного воздействия, гражданин Шарапов. Денежек побольше захотел, гражданин Шарапов?
Простодушный мастер уставился на меня, разинув рот.
— Да, я… — Он махнул рукой.
— Наряды-то с собой? — Я смеюсь, отваливаюсь на подушки и слежу, как Шарапов методично ощупывает карманы бостонового праздничного пиджака: боковые, внутренние и, наконец, быстро лезет во внутренний. Так быстро, что галстук с узлом чуть не в кулак съезжает в сторону.
— Давай сюда.
Подходит мама.
— Может быть, сначала поедите? — недовольно говорит она.
Шарапов выжидательно смотрит на меня, перебирая в руках наряды.
— Не хочется, мама.
Мы склоняемся над документами. Иван громко сопит от напряженного внимания, я покусываю колпачок авторучки, которую он мне подал. Молчание иногда прерывается коротким разговором:
— А дом-то, тот, что мы с тобой на Ленинской ставили, там, значит, Лидка из бригады Егорова живет.
— Дали все-таки квартиру.
— Как же. Замуж она вышла.
— Лида-то?
— Она самая. Хорошая девка, совсем молодая девка.
Уже через полчаса я чувствую, как начинает ломить спину, а на лбу, от слабости, выступает испарина.