— Подожди, — говорю я, отваливаясь на подушки и закрываю глаза.
— Ты чего? Ты чего? — слышу испуганный голос Шарапова. — Может, бросим наряды-то? Черт с ними!
— Ничего. Помолчи немножко, ладно? Вот так. Все в порядке. Ты не беспокойся. У меня это бывает и без твоих нарядов, — сказал я. — Поехали дальше.
Наконец, я передаю наряды Ивану.
— Понял теперь, в чем твоя ошибка, садовая голова? Может, теперь перекусим?
Шарапов некоторое время смотрит на меня с улыбкой на широких губах и вдруг вскакивает?
— Слушай: ты больной или я больной? Ты мне прямо скажи, кто больной?
— Споем про медведей? — Я размахиваю руками, разгоняю застоявшуюся кровь. — Можно про ветку, которая золотая.
— Пошли они далеко твои медведи.
Он идет на кухню извиняться перед мамой, что заставил меня работать. Слышу, как с натугой подбирает слова, с излишней щедростью вставляя «значит», «это».
Когда он возвращается, я покойно лежу на подушках. Мы болтаем о том, о сем. На прощание он говорит:
— Поправляйся, друг. — И долго трясет мою руку.
Мама предлагает ему попить чайку, он подмигивает мне:
— Нет уж… значит, мы сегодня попьем, это значит… — И радостно крякает, будто по его горлу уже прошло что-то обжигающее.
Между больным и здоровым — грань, и тут никуда не денешься. Не мы ли когда-то с удовольствием ходили вместе с ним выпить в нашей дружной компании «это самое»? А теперь он не предлагает мне пойти и это естественно, но все же хотя бы так, для смеху, что ли? И в то же время просьба пойти вместе была бы грубым притворством, обидела бы меня больше, чем его невольная невнимательность.
Иди, Ваня Шарапов, повеселись и за меня тоже. Пусть я буду с вами, незримо, но с вами. Я остаюсь в постели и выпью лекарства. Думаю, что это самое лучшее для меня.
Мама принесла чай, белый хлеб, манную кашу, щедро заправленную сливочным маслом. Она взглянула на меня и тотчас села рядом.
— Ты почему не причесывался? Смотри, как некрасиво распались волосы. Да ты умывался ли? Сейчас принесу воды.
— Не надо, мама.
Мама засуетилась, жалко хватая то одну, то другую ненужную вещь. Я знаю, что она прячет от меня бегущие по морщинам слезы.
— Не надо, мама. Не надо. А вот к нам кто-то еще стучится, мама.
Припадая немного на ногу (у ней болит правая нога — заработала ревматизм в своем ларьке-холодильнике), мама пошла открывать дверь.
Пришел мой фронтовой друг Захар Денисович Верзилов. Снова куча свертков на столе. И обязательные яблоки, виноград. Осенние дары природы для меня очень полезны. Так на полном серьезе сказал Захар. Борька тоже принесет яблоки, виноград и скажет с умным видом:
— Фрукты тебе страшно полезны.
С Денисычем мы пьем чай. От манной каши он наотрез отказался.
— Ты, Захар Денисович, — сказала ему мама, — языком сколько хочешь чеши, но никаких, там, бумаг.
— За кого вы меня принимаете, Елизавета Степановна? — Захар смотрит на маму честными глазами.
— Ой ли? — качает головой мама и идет в кухню.
— Прихожу вчера на работу, — усмехается Захар мне, — телеграмма из треста.
— Ну и?.. — Я пытаюсь улыбнуться.
Дело в том, что из треста к нам иногда приходят телеграммы с таким текстом:
И в нашем стройуправлении начинается аврал. Мы знаем, что управляющий трестом разозлился до того, что послал телеграмму за собственный счет. Захар, я, другие носимся по участку, как угорелые, ругаемся по телефону, совещаемся до петухов. Нам понятен лаконичный текст: план висит на волоске. А свое руководство мы как-нибудь знаем.
— Побледнел, — говорит Захар. — Что такое? До конца года еще далеко, предоктябрьские обязательства выполняем, как говорится, с честью. Читаю телеграмму, а там: НУ ГАВРИЛОВ. Это сосед наш на седьмом участке. Помнишь его?
— Как же, — киваю я головой. — Здоровяк такой. Невозмутимый парень.
— Здоровяк, здоровяк, — тянет Захар. Чувствую, хочет что-то сказать, мнется. — А ты молодцом выглядишь.
— По сравнению с мертвецами — да, — говорю я. — Да не тяни, чего ты?
— Вот, — Захар косится на кухню, где мама стучит посудой и быстро сует мне бумаги. — План по новой технике на будущий год. Взгляни как-нибудь на свежую голову. Может, мысли какие нагрянут.
Скучно без дела. Я соглашаюсь с радостью: могут, мол, нагрянуть.
Едва успеваю положить план под подушку, появляется мама. Она подозрительно смотрит на нас, слушает, как мы мямлим что-то неразборчивое, разглядывая стены, потолок.
— Знаю я вас, — заключает она и гонит Захара. Потому что мне надо отдыхать! Ничего не поделаешь. Она строго придерживается режима, который прописала мне Нина Александровна.