Захар старше меня. Уже на фронт он пошел инженером. Мы вместе служили. Еще там меня поражало его какое-то невоенное отношение к подчиненным, основанное больше не на приказе, а на дружеском обращении с офицерами и солдатами. Однако мне пришлось убедиться, какой настойчивостью обладает этот человек.
В июле сорок второго мы выходили из окружения. Нас было немного, все, что осталось от пехотного полка: человек восемьдесят.
Молча брели по лесу. Грезили едой, во сне объедались душистым хлебом, картошкой, салом. Пятые сутки питались ягодами, грибами, травой. Некоторые за ремень волочили винтовки по земле. И неожиданно мы вышли на небольшую поляну, залитую жарким солнцем и увидели… корову. Голодному и рога быка кажутся вкусными, а тут — корова! Она мирно щипала сочную траву, лениво отмахивалась хвостом от слепней.
Мы все разом затаили дыхание. Боялись спугнуть это видение из грудинки, филейных частей, требухи и молока. На поляне ни одной живой души!
Корова добродушно взглянула на людей, благожелательно помычала и снова принялась за траву. Только мы к ней двинулись, как из густой травы поднялся мальчик лет десяти, может быть, одиннадцати, тощенький, головастый, с большим ртом и испуганными глазами. Увидев нас, ободранных, заросших, истощенных, он сразу все понял и заревел:
— Дядечки, не надо. У меня мамка больная лежит. Не убивайте, дяденьки, Белуху! Мамка у меня больная!
Когда Денисыч, сглотнув голодную слюну, которая временами наполняла рот, спросил мальчика, чем болеет мамка, оказалось, что у ней киста и что папка на фронте, что без коровы под немцем смерть. Потому корову они прячут в лесу.
— Корову трогать не будем! — жестко сказал Денисыч.
Ощетинившийся, злой, он стоял перед людьми, засунув сжатые кулаки в карманы галифе. Я увидел, как высокий боец, очень высокий, очень широкоплечий и очень бровастый, быстрым движением выхватил из голенища финку и мягким, кошачьим движением двинулся к Денисычу. На лице бойца повисла безжизненная улыбка потерявшего рассудок, похожая на маску. Я быстро подскочил к Денисычу, стал рядом и выставил вперед дуло трофейного автомата.
Лицо бойца дрогнуло, он перестал улыбаться и остановился. И в это время послышался гул канонады, идущей с востока.
— Наши! — выкрикнул кто-то из бойцов. — Мать чесная, да это же наши!
Высокий тупо посмотрел на кричавшего, на свою руку, сжимавшую финку. Денисыч подошел к нему, взял из рук финку и вложил бойцу за голенище сапога.
А ночью мы проскочили деревню, забитую немецкими войсками, обходя ее по низкорослому, негустому кустарнику. Проскочить проскочили, чтобы утром нарваться на немцев. Их было немного, может быть, со взвод, но у нас патронов было тоже мало. Обратно в кустарник мы бросились очень резво. Залегли, не отвечая на стрельбу немецких автоматчиков. Спасенье было в одном: кто-нибудь из бойцов задержит немцев, пока другие попробуют добраться до леса. Это понял Денисыч, это понял я, это поняли бойцы, залегшие в кустарнике. Когда Денисыч, командир нашей группы, смотрел на них, они прятали глаза, внимательно осматривали оружие и даже сдували пыль со стволов. Все они были нестарые, всем очень хотелось жить.
— Ну, что ж… — начал Денисыч.
— Ну, что ж… — перебил я его. — Собирайте патроны. Хорошо бы побольше гранат.
Быстро были собраны патроны, добавлен пяток гранат. Денисыч молча сжал меня за плечи, ткнулся колючей щекой в мою небритую. Скоро только ветки кустарника зашелестели за спинами уходящих. Вдруг вижу: ко мне ползет высокий бровастый солдат.
— На, — зашептал он, протягивая мне финку. — Сгодится. Больше у меня ничего нет. Дома ждут меня. Посчитай со стариком шесть ртов, а то бы… Детей-то у тебя еще нет?
— Нет. Иди. Иди, — торопливо оттолкнул я его рукой, внимательно глядя туда, откуда уже ясно раздавались слова немецкой команды.
Не помню, сколько времени я стрелял, сколько раз залегали и вставали немцы. Помню только, как швырнул последнюю гранату. Швырнул и, не сгибаясь, пошел в сторону, куда ушли мои товарищи.
То ли немцы растерялись от моей отчаянной выходки, то ли еще что, но они долго не стреляли, а я шел, шел и вдруг понесся гигантскими скачками, ломая кустарник. Вслед мне засвистели пули.
На той же поляне, где произошла история с коровой, я догнал своих.
Через несколько дней наш полк в составе восьмидесяти человек при оружии и с полковым знаменем соединился с частями Красной Армии, отступавшей к Сталинграду.
Любил Захар делать честные глаза перед вышестоящими, когда спасал своих солдат от несправедливых наказаний.