— Никак нет, товарищ комбат, — бывало, говорил он, глядя чистыми глазами на командира батальона, — никаких «чп» у нас нет.
Нам с Денисычем в армии, можно сказать, везло: начали войну с обороны Москвы, прошли через сталинградские бои, участвовали в штурме Берлина. Я получил только четыре ранения и три ордена. Денисыч — два, и два ордена и кучу взысканий — за неподтянутый вид и нечеткий строевой шаг.
Как только мы демобилизовались, Денисыч взял меня на стройку, и я прошел верзиловскую школу от рабочего до заместителя начальника стройучастка.
— А что-то нашей Нины не видать? — спрашивает меня мама, когда ушел Захар, убирая пакеты со стола в буфет. — То почти каждый день заходила. Уж не болеет ли?
Я молчу.
— Уж не заболела ли? — повторяет мама.
— Разве врачам положено болеть? — медленно говорю я. — Болеть положено больным.
Больше мама ничего не спрашивает. Я лежу на подушках и внимательно разглядываю потолок. Постепенно воспоминания захватывают меня…
Твердые корочки диплома солидно отягощают карман пиджака. Костюм на мне с иголочки. В квартире у нас буйная, шальная компания — обмываем звание инженера.
Около меня Надя, лаборантка с кафедры. Я называю ее «медной каской» за пышную рыжую прическу. Надя держит мою руку. Как говорится — «моя рука в твоей руке».
— Я смешная, — говорит она. — Дура, пустышка и легкомысленная. Так ведь ты обо мне думаешь?
Я отвечаю:
— Действительно, в тебе что-то такое есть.
Может быть, я хотел сказать, что в ней есть что-то такое привлекательное? В зеленых глазах ее пробегают огоньки раздражения, и она отходит от меня. Больше мы с ней не разговариваем. Танцует она с каким-то незнакомым мне парнем. Это тем более приятно, что нас с ней давно считают обреченными на супружеское сосуществование.
Захар стоит около меня, смотрит, как неестественно быстро вихрится в вальсе Надя, и неожиданно говорит:
— Жена, брат, это очень хорошо. Раз моя супружница на три месяца лечиться к родственникам уехала. Поверишь, места не находил, все из рук валилось. С тех пор никуда ее одну надолго не отпускаю. А дети? Ты же знаешь моего сынищу? То-то, сердешный Алешенька. Обижать девушку и без диплома очень даже лихо можно.
— А, может быть, это привычка? — задумчиво говорю я.
— Что, привычка? — сразу начинает волноваться Денисыч. Он за свою жену — горой.
— Ну, «жена, брат, это очень хорошо», «места не находил»? Не было бы жены и место бы находил.
— Где привычка, где привычка? — кипятится обычно спокойный Денисыч. — Это Марины-то не было бы? Моего Петьки не было бы? Да что бы я был без них? Одно дерево во дворе. Дерево — не сад. За кого я воевал? Для кого строю?
— Для Родины.
А они не Родина? А вот, Надя — не Родина? А Шарапов со своей семьей — не Родина? Мудришь ты, Алексей. Все как-то усложняешь, брат.
Денисыч прав. Может быть, он рассуждает прямолинейно, но по-доброму. Я хотел сказать ему, что обязательно женюсь, но он уже отошел. Рассердился, и сейчас выпьет стопку водки, чтобы успокоиться.
Надя, девушка славная, мне немножко грустно.
Я отрешился от своих мыслей потому, что кто-то включил радио. Радио включил пришедший Борька. Передают реквием Моцарта. Мне совсем грустно от музыки, я с удовольствием слушаю реквием, не рвусь к стакану с водой и не жалею, что она по крепости уступает спирту.
Мое тихое состояние разрушает Борька. Он принес яблоки и виноград.
— От Оли, — говорит он счастливым голосом. — Тебе страшно полезно.
— Спасибо. Выключи радио, Борь. Мама заснула. Она очень устала. Ты весь день был у Оли?
— Ага.
— Значит, по истории и физике вам обеспечена двойка. Иди спать.
Борька смеется. Ему-то не страшна двойка. Он-то успеет исправить еще не одну двойку. А у меня впереди ночь. Я с ней остаюсь один на один. Перед собой мне нечего скрывать. Я боюсь разложиться на атомы, перестать быть человеком. Я боюсь мертвой вечности. Я боялся умереть и там, на войне. Но на фронте страх прятался где-то глубоко в нас. Часто мы забивали его яростью, отчаяньем. Здесь же… И без меня люди будут ходить по улицам, улыбаться знакомым, жаловаться на соседа, не потушившего электролампочку в коридоре. Шарапов будет петь песенку про медведей, которые сидят на золотой ветке и беззаботно болтают ногами, а я не услышу его тихого заунывного голоса. Захар, получив телеграмму из треста, забегает, заругается по телефонам, а я не буду чувствовать напряженной атмосферы нашего управления.
Где же я буду? Ведь есть же какой-то смысл о том, что я появился на свет и существую? Ведь нужно мое существование маме, Борьке, Захару, Ивану, рабочим нашего стройуправления, моим друзьям и подругам? Ведь Нине, с ее строгим, красивым лицом, с мягкой и нежной улыбкой, я нужен. Я знаю, я нужен Нине. Я обижаю ее вздорными подозрениями, мелочными придирками к словам. Может, и это нужно.